— За Русь! За святую богородицу!

Сунувшемуся вперед ротмейстеру проломил шишак. Кнехтов разметали, согнали к зубцам. Немцы, толкая друг друга, поползли по лестницам обратно. Некоторые в спешке сбрасывались со стены. Пятерых замешкавшихся изрубили в зубцах. Добрыня стащил с головы шишак, мазнул култышкой по лбу, смахнул копоть и пот, повел глазом по пряслу. На прясле, вперемежку, в лужах крови — битые немцы и свои ратные мужики. Немцев больше вдвое. Кровь ручьями стекала со стены, оставляя на кирпичах черные подтеки.

— На сей раз отбились…

Добрыня не договорил. В стороне Крылошевских ворот взметнулся желтый столб пламени. Стало светло, как днем. От грохота дрогнули стены. В наступившей следом тишине протяжно завыли трубы. На помощь королевскому войску шли свежие роты.

Рыцарь Новодворский сам наблюдал за работой минеров. Взрывом мины стену разметало на четыре сажени. Русские не ждали приступа с этой стороны. Сотни полторы пеших рейтаров по грудам кирпича и камня кинулись в город. Какой-то из проникших в пролом солдат бросил в двери Крылошевской башни пук горящей пакли. В башне никого не было. Натасканная зимою для тепла солома запылала. Огонь добрался к бочкам с порохом, заготовленным пушкарями. Взрывом далеко разнесло горящие головни. Запылали ближние дома и кровли на соседних башнях. Ямские мужики, стоявшие у Днепровских ворот с пятидесятником Постником Челюсткиным, бросились наперерез полякам. Столкнулись, завертелись в дыму под лязг железа, вопли и треск горящего дерева. Ямские мужики, исхудалые, отощавшие от голода, дрались один против десятерых. Насаженными на длинные топорища топорами крушили шлемы и панцири рейтар. Поляки подались, передние, давя задних, побежали. Но в разбитые Крылошевские ворота уже вступала венгерская пехота. Венгры шли плечо к плечу, выставив вперед копья, и пламя плясало на гребнях шлемов.

Венгры оттеснили ямских людей к Родницкому оврагу. Рейтары ударили на ямских с боков.

Добрыня Якушкин из окна башни видел, как бились стиснутые со всех сторон рейтарами и венграми ямские мужики. Крикнул своим, чтобы выручали. На выручку ямским со стены бросилось десятка полтора стенных мужиков. Оверьян Фролов, обогнав других, первым врубился в гущу поляков. За ним подоспели плотник Ондрошка и остальные. Оверьян, стиснув обеими руками древко бердыша, рубил, вертелся юлой. Двоих, не успевших увернуться, рейтаров свалил замертво.

Огонь перекинулся к Родницкому оврагу. Избы по обе стороны узкой улочки запылали. От жары и дыма становилось трудно дышать. Бились в огненном аду под звон колоколов в церквах и буханье пищалей. Оверьян видел, как вздели на копья пятидесятника Постника Челюсткина, как израненные ямские мужики, чтобы не попасть к полякам в полон, сами кидались в пламя.

Оверьян Фролов, Ондрошка и двое ямских мужиков мимо пылающих изб пробились к собору. К Соборному холму уже подступали несметные толпы жолнеров. Оверьян и Ондрошка из-за соборной ограды видели, как вломившиеся в город гусары рубили немногих уцелевших стрельцов.

Покончив со стрельцами, бросились к собору. Набежали кнехты и венгры, полезли с гусарами в драку, потянулись к саблям. Ротмейстеры криком утихомирили расходившихся воинов — добычи хватит на всех. Двери собора выбили бревном. Жолнеры и кнехты, толкаясь и топоча коваными сапогами, кинулись внутрь.

Оверьян толкнул Ондрошку:

— Под собором пороховая казна!

Ондрошка без слов понял. Ринулись к двери, что вела в погреб под собором. В полумраке разглядели бочки с порохом, сто пятьдесят пудов, вместе закатывали по приказу Шеина. Оверьян, поддев топором, вывернул у одной дно. Достал из-за пазухи пук пакли и кресало. Свертел фитиль. Сунул Ондрошке:

— Подержи-ко!

Видел, что у того мелко дрожали руки. Высек огонь. Пакля, потрескивая, вспыхнула.

Над головами мужиков в соборе топали и кричали поляки и немцы, должно быть, делили добычу. Оверьян скрипнул зубами:

— Добрая вам будет, литва, пожива. — Подул на фитиль, раздувая пламя. — Прощевай, Ондрон.

Перекрестился, сунул горящую паклю в бочку с порохом.

Пуцкий староста Ян Вайер, еще не знавший, что роты Потоцкого и Дорогостайского уже ворвались в город и дерутся на улицах, снова во второй раз бросил на приступ своих кнехтов. Немцы без труда достигли зубцов, увидали опустевшие прясла и объятые огнем дома. Уцелевшие русские, запершись в башнях, били наперекрест из пищалей. Предстояло брать с боем каждую башню.

Когда кнехты ворвались на стены, Михайло Лисица и Добрыня Якушкин укрылись в башне. Сунувшихся было к двери двух немцев свалили из пищалей. Кнехты, окружив башню, стреляли по бойницам из мушкетов. Залетевшей пулей Добрыне разворотило грудь. Старик, ловя ртом воздух, повалился на спину, дернул раз култышкой и затих.

Михайло приложился, свалил из самопала еще одного кнехта. «Это вам за Добрыню».

Немцы полезли бить двери. Михайло побежал по каменным ступеням к верхним бойницам. Проход был узкий, дважды крепко ударился лбом о выступы. В пролом, выбитый ядрами, увидел сверху море огня. После полутемноты в башне зажмурился. По лестнице уже звенели палашами немцы. Лисица бросил пищаль, крепко зажал в руке топор. В дверь просунулась усатая рожа, сверкнула на Михайлу из-под железного надглазия озлевшими глазами. Лисица ударил топором по шишаку. Кнехт хрюкнул по-поросячьи, гремя доспехами, полетел по каменной лестнице. Следом высунулся другой. Михайло рубанул немца по плечу. Кнехт покатился вслед за первым.

Больше немцы не появлялись. Лисица слышал под собой их глухие голоса. Сквозь щели в полу ударил сизый дым. Немцы выскочили из башни, стояли на земле, задрав кверху головы. Лисица, зарядив пищаль, выпалил еще раз. Еще один рыжий, схватившись за живот, роняя мушкет, грузно осел на землю.

Над Соборным холмом взметнулось пламя. От гулкого взрыва на голову Лисицы посыпалась штукатурка. Черный дым поднялся до неба. В лицо пахнуло жарким ветром. Лисица вспомнил, что не раз говорил, когда приходилось стоять вместе на стенах, Оверьян Фролов: «Краше на порох сесть, а литве не поддаться». Перекрестился. «За Русь головы положили».