Послов встретил на крыльце секретарь подканцлера. В хоромине на лавке сидел подканцлер и пятеро панов, назначенных вести переговоры. Канцлер поднялся, спросил послов о здоровье. Паны, сахарно улыбаясь, прижали к груди руки. Послы уселись на лавку напротив. Криский объявил, что паны готовы выслушать предложение московских послов и вместе обсудить меры для успокоения государства. Поднялся Михайло Салтыков. Говорил с хрипотцой (вчера на пирушке у пана Сапеги было пито немало):

— Бояре думные, еще как род старых государей из дома Рюрикова прекратился, много желали, чтобы был на престоле московском род короля Жигимонта. Да не по нашей вине того не учинилось. — Салтыков вздохнул, за ним вздохнули остальные. — Злохищный вор Бориска Годунов похитил престол и самовластно правил русской землей. За Борисовы грехи послал господь обманщика Гришку-расстригу. Захватил обманщик неправедно царство и за то поделом свою мзду приял. Василий Шуйский отвел боярам глаза и обманом похитил московский престол. Бояре многие не хотели служить Шуйскому, и когда учинился на Руси новый вор, пристали к вору, хотя и ведали, что то подлинный вор. Ныне же, как услышали бояре, что король пришел под Смоленск, стали сноситься со своими братьями, что остались в Москве. И положили бояре отречься от Шуйского и от тушинского вора и всей душой обратиться к королю и просить, чтобы род его воцарился в Московском государстве.

Послы закивали колпаками. Криский смотрел ласково, пущенные до плеч усы чуть шевелились. Салтыков передохнул, кривой глаз полез совсем на сторону.

— Ныне мы бьем челом королю, чтобы дал на престол московский королевича Владислава. А сам король, не мешкая, шел бы к Москве. Тогда бояре сведут с престола Шуйского и за все его злодейства казнят смертью. А Смоленск и все города покорятся тогда королю.

Салтыкову отвечал подканцлер:

— Паны польщены желанием бояр видеть на московском престоле государя из дома короля Сигизмунда. Но важность дела требует, чтобы предложение было обсуждено на совете у короля.

Послы, пятясь задом, покинули хоромину. Паны вышли провожать их на крыльцо. Гайдуки помогли послам сесть на коней. Ехали обратно к Чернушкам, подгородной деревне, где послам отвели несколько изб, мимо засыпанных снегом шанцев и туров. Послы хвалили приветливых панов, дивились выглядывавшим из-за туров большим пушкам. Со стен послов заметили. Пушкарь Гришка Чеботарь для острастки пальнул. Железное ядро ударилось в дорогу перед Салтыковым, вертясь, покатилось по снегу. Боярин, мелко крестясь, огрел коня плетью, понесся не разбирая дороги, только развевалась по ветру зеленая епанча. За Салтыковым поскакали послы. Со стен озорно свистели, ругали срамно.

Проходили дни. Паны тянули, ясного ответа послам не давали. Шло разногласие и между панами. Одни советовали королю отпустить на московский престол королевича, другие говорили: прочно может быть только то, что добыто оружием.

Сигизмунд был в нерешительности. Сейчас, когда сбывалась старая мечта — прибрать к рукам Москву, — король колебался. Пугали и речи Сапеги: «Королевичу Владиславу удержать в руках сей варварский непокорный народ будет трудно. Не посылать надо королевича, а присоединить Москву к польскому государству, доверив управление наместнику». Канцлеру уже мерещилась Москва и богатое наместничество, а там — кто знает — почему роду Сапег не сесть на московский престол.

После трехдневных споров у короля послов опять позвали к подканцлеру. От имени Сигизмунда говорил Криский:

— Его величество оскорблен Шуйским, дозволившим черни убить в Москве многих поляков. Но король пришел в Московскую землю не ради мщения, а чтобы ее успокоить и прекратить кровопролитие. Король желает дать своего сына на московский престол, но он сделает это тогда, когда разойдутся тучи над Московским государством.

Послы сходились с панами еще несколько раз. Четырнадцатого февраля Сигизмунд и писарь королевства Скумин Тышкевич подписали артикулы. Бояр, окольничих, думных и других ближних людей королевич будет держать в милости. Поместьями и деньгами жаловать, как заведено исстари. Поместий и вотчин без боярского приговора не отнимать. Беглых мужиков литовским панам не принимать и за собою не держать. Боярским холопам воли не давать. Панам латинской и люторской веры разорения церковного не чинить и русских людей от греческой веры не отводить.

О том, чтобы королевич принял греческую веру, как требовали было вначале послы, в артикулах ничего сказано не было.

Через два дня после подписания артикулов к пустому острожку у Молоховских ворот подъехал дворянин Тугарин из свиты послов, крикнул, что хочет отдать воеводе письмо от Салтыкова. К посланцу выехал сам Шеин. Ехал медленно, щурясь от снежной белизны и яркого солнца. Съехались в стороне от перекинутого через ров моста. Шеин одет был по-ратному, поверх панциря алая епанча, на боку палаш, сидел уверенно на вороном коне. Тугарин чуть кивнул колпаком, протянул свитую трубкой грамоту: Шеин откинулся в седле, читал письмо Салтыкова. Боярин увещевал воеводу покориться Сигизмунду и открыть ворота польскому войску. «Все бояре королю челом бьют, один ты супротивничаешь и кровь христианскую льешь понапрасну».

Тугарин видел, как дрогнули у воеводы усы, когда дочитал до конца.

— Ответ, боярин, будет ли?

Шеин запрокинул голову. Серебряная стрела на шишаке колюче сверкнула. С треском разорвал письмо пополам, бросил на снег.

— Вот мой ответ, изменники, королевы холопы!

И, поворотив коня, отъехал к воротам.

К весне от бескормицы в городе пало больше половины лошадей и коров. Хлеб вздорожал вчетверо, и по такой цене достать его было трудно. На торгу пусто. Торговали лаптями да рухлом. Перед пасхой бирючи прокричали воеводский приказ: «Хлебом торговать только у Днепровских ворот. В запас по дворам и корысти ради, чтобы перепродать, хлеба не покупать». Ослушников велено было бить кнутом на торгу нещадно. Соль продавать по рублю пуд. Кто возьмет больше — опять же кнут.

На страстной неделе Шембеку удалось-таки подвести подкоп под стену у Малой Грановитой башни. Взрывом разметало башню и десять саженей стены. В пролом кинулись немцы. Русские, укрывшись за грудой навороченного камня, били жестоко из пищалей. С соседних башен стреляли из пушек. Как ни старались кнехты, но выбить русских не могли. Ночью осажденные всем городом, от мала до велика, копали ров и таскали землю. Утром перед проломом королевский инженер увидел высокий земляной вал и на валу пушки.