Шрифт:
— Сказал — плотницким делом! Да плотницкого дела не то у меня, во всем посаде нету. — Прикрикнул: — Дурак, чего ревешь, за чужою головою жить легче!..
Ондрошка поднялся, отряхнул с колен снег:
— Не гоже кабалиться, купец, краше с детьми малыми голодной смертью помереть. — Вздохнул, напялил колпачишко, понуро поплелся по ряду. Обошел все амбары. В долг ему никто не давал, гнали в шею. У крайнего амбара его окликнул хлебниковский отрок:
— Бреди скорее обратно, хозяин смилостивился.
У Ондрошки от радости дрогнула борода, бегом кинулся к хлебниковскому амбару. Елизар стоял в дверях, поглаживая усы.
— Умный ты, да, видно, от большого ума и досталась сума. Смилуюсь, дам без кабалы, только подьячий пускай долговую запись напишет на то, что прежде тобою забрано.
Ондрошка стоял перед купцом переминаясь. Думал: «Запись все ж еще не кабала, авось, бог даст, с купцом рассчитаюсь».
— Спаси тебя бог на том, купец.
Елизар крикнул подручного отрока:
— Беги, подьячего кликни! Да не того, что с бородавкой, — что с худым носом.
Ондрошка, вздыхая, ждал. Купец сопел, перебирая записи и приказчиковы бирки с зарубинами.
Пришел подьячий Трегуб, облезлый, точно траченый молью. Заговорил гундосо — болел тайным согнитием.
(Болезнь, неизвестную на Руси, занесли иноземные купцы, путавшиеся с веселыми женками).
Перемигнулся с Хлебником. Подобрал шубу, сел на лавку, на колени положил доску, потянул из-за пазухи чернильницу, достал бумагу, застрочил бойко, только потрескивало перо.
Хлебник поглядел на Ондрошку, собрал к переносице брови.
— А росту мне давать по расчету, как в людях ходит — на пять шестой. — Ухмыльнулся в бороду: «Ну где ему взять! Не мытьем, так катаньем, а быть тебе, Ондрошка, у меня на дворе в кабальных».
В амбар вбежал запыхавшийся подручный отрок, одним духом выпалил:
— Московские бояре в Смоленск пожаловали. Уже через мост переехали, и с ними стрельцы, сундуки берегут, а в сундуках государева казна.
Хлебник прикрикнул на отрока:
— Пошто, непутевый, орешь! Какие московские бояре! Вот я тебя плеткой!
— Истинно, хозяин, бояре. Город каменный царь велел ставить. Бояре к Богородице-на-горе поехали. Пономарь говорит: будет владыка Феодосий молебен править.
Хлебник заторопился, велел подручному отроку насыпать Ондрошке осьмину невеяны и запирать амбар. Когда, запирая, гремел замком, думал: «Дьяку сегодня же хоть малый посул надо снести, не то не доведется в целовальниках у городового дела быть».
2
Съезжая изба, высокая, рубленая, на подклетях, стоит у Облонья.
В подклетях сидят колодники. Наверху строчат перьями подьячие. Перед крыльцом пушка на колоде и стрелец с бердышом. За высоким тыном врытый в землю под дерном сруб — пытошная изба, стрелецкая караульня и земляная тюрьма. Наискосок от съезжей — приказная изба городового дела. Когда из Москвы приехали бояре Звенигородский с Безобразовым, под приказную избу взяли двор Ивана Шабенкина, из боярских детей, оказавшегося в последнюю войну в нетях [1] и бежавшего за рубеж. Поместье и все имение Шабенкина отписали на государя.
1
Быть в нетях — не явиться на службу.
В приказной по-нежилому пахнет плесенью и мышами. На лавке сидит за столом дьяк Нечай Перфирьев; усы, как всегда с похмелья, растрепаны, в нечесаной голове пух, взгляд мутный. Против дьяка — подьячий Гаврило Щенок, щуплый, с вдавленным носом (нос перебил сын боярский в драке по пьяному делу). Подьячий читает роспись, сколько какой волости вывезти в Смоленск к городовому делу свай.
— …В Бережанском стану, в селе Крохоткине с починками сто девяносто две выти [2] с полувытью, а свай им вывезти девятнадцать тысяч двести пятьдесят. В Порецкой оброчной волости восемьдесят вытей, а вывезти им свай восемь тысяч…
2
Выть — мера земли для раскладки податей.
Поднял от бумаги плутовские глаза:
— Катынские мужики охудали и челом бьют, что по сту свай вывезти не мочны.
— Не мочны… Лукавишь, кривоносый. Сколько посулов с катынских за заступничество взял?
Щенок сделал обиженные глаза, перекрестился на образа:
— Истинный бог, Нечай Олексеич, посулов не брал и в мыслях того не держал; о людишках печалуясь, говорю.
Перфирьев прищурил глаз, постучал пальцем:
— Что взял ты с катынских мужиков меду малинового жбан да денег семь алтын, о том ведаю; не довелось бы тебе тот мед батогами закусывать.