Высоченный негр в открытой майке и апельсиновых шортах встал из-за столика и, сопровождаемый веселыми возгласами приятелей, двинулся в направлении фонтана, лениво приволакивая ноги в огромных пестрых кедах без шнуровки. Это был я, который подходил к казаку Давлету, чтобы разделаться с ним. Мне было весело с моими глыбами черных мускулов на плечах, с кулаками величиною с кувалду каждый, и я скалил мокрые белые зубы, на ходу оглядываясь в сторону подзадоривающих меня дружков.

Неизвестно, чем бы все кончилось на сей раз для казака Давлета, но тут как по заказу явился из переулка, выходящего на площадь, полицейский в заломленной фуражке, с пистолетом на бедре. Остановившись недалеко от фонтана, он сложил руки за спиною и стал демонстративно наблюдать за негритянским парнем. Тот остановился, оскалился в улыбке еще шире, чем раньше, затем далеко отставил свой обтянутый оранжевыми шортами зад и сделал немыслимое движение какого-то танца. Полицейский, однако, даже не улыбнулся, в упор глядя на него. Тогда парень повернулся и, все так же приволакивая огромные кеды без шнурков, вернулся назад к своей ком-пании.

Женщина живо соскочила с фонтанной стенки и, схватив за руку казака Давлета, повлекла его за собою. И он, на две головы выше нее, послушно следовал за нею, — я проводил их своим пристальным полицейским взглядом, пока они шли в сторону переулка. И мне подумалось не без самодовольства: не заявись я вовремя, этот черномазый мог бы натворить бед. Скверный парень. А я всегда при исполнении долга. У меня нюх на преступления: уж сколько раз бывало, что я появлялся как раз вовремя, чтобы пресечь опасные действия… Мне поверх голов снующей по краю площади толпы был виден аккуратно выстриженный американский затылок удалявшегося казака Давлета.

Они шли по запутанным улицам древней португальской столицы, и он не знал, куда они идут. Разговаривали самым странным образом: он говорил по-русски, она по-английски, она не понимала его и не тяготилась, видимо, этим обстоятельством, а он и не старался, чтобы женщина его понимала.

— Мне кажется, моя голубушка, что я раза четыре уже появлялся на этом свете, и каждый раз меня убивали. И всегда ножом: то в спину, то в живот и ни разу не попали прямо в сердце.

— У тебя, оказывается, совсем маленькая рука, почти как у меня, — говорила она. — А сам ты вон какой громила. И кожа на ладонях твоих совершенно гладкая, нежная, как у женщины. Ну как мужчине можно иметь такие мягкие руки?

— Я же тебе сказал, что я детский писатель. А насчет рук вот что скажу.

Здоровался я как-то с одним профессиональным боксером-тяжеловесом. Так вот, ручка-то у него была понежнее, чем у меня…

— Но эти потрясающие глаза! Я никогда ни у кого не видела таких глаз. Они у тебя как у очень хорошего послушного пятилетнего ребенка.

— И у тебя, миленькая, совершенно потрясающие глаза. Боже, да какие же они у тебя синие! Наверное, в детстве тебя звали Синеглазкой.

— Я хочу знать, кто ты. Я хочу что-нибудь подарить тебе на память. Но у меня ничего нет сейчас. Только этот медальон на золотой цепочке, вещь очень дорогая.

— Что мы можем дать другому? Да ничего. Негр, которого я вовремя не замечу, где-то крадется тихонько сзади. Вместо этой золотой безделушки, право, подарила бы ты мне какой-нибудь талисман, Синеглазка.

— Талисман? Нет. Это я купила в Аделаиде, в японском супермаркете.

— Впрочем, никакие талисманы мне не помогут. Тот, кто убивает другого, убьет самого себя. Это значит, что нигер, который проткнет меня грязным ножом, это я сам. И я сделаю это где-то осенью или будущей весной.

— Ты все время боишься какого-то негра. Что-то грозит тебе, я вижу. И ты хотел бы иметь эту вещицу как талисман. Ну что ж, я тебе дарю ее.

Она отцепила от себя золотую цепочку и, словно приподнявшись на пуантах, как балерина, надела медальон на мощную прохладную шею гиганта. Он терпеливо ждал, наклонившись и замерев перед нею.

Когда она закончила свое дело и с удовлетворенным видом полюбовалась на то, как засверкала золотая цепочка вкруг его загорелой красивой шеи, он стал осторожно снимать медальон с себя. Затем бережно проделал то же самое, что она с ним: надел на ее стройную шейку цепочку, завинтил скре-пу. И заглянул в самую потаенную и беспомощную часть ее души своими карими, чистыми детскими глазами.

Я заплакала, не знаю почему. Может быть, меня ужаснула мысль, что лю-ди так мало могут — почти что ничего не могут сделать друг для друга. Ник-то никого спасти не может. Я смотрела на казака Давлета, ясно понимая, что мы сейчас, в сию минуту, выяснили горчайшую правду. Она была в том, что наша встреча у фонтана на старинной площади Лиссабона была ни к чему. Казак Давлет тоже понял это, в глазах у него также сверкнули тяжкие сле-зы, и он отвернулся от меня.

Тут он вдруг заметил, что вид города с того места, куда они пришли, удивительно знаком. Море красных черепичных крыш, ступенчато громоздившихся на террасах отлогих холмов. Открытый футбольный стадион, по зеленому газону которого гоняли мяч игроки в красных и желтых май-ках — те же самые футболисты, казалось ему, которых он уже видел раньше в той же самой тренировочной игре…

Лиссабон с этого места он несомненно обозревал не раз. Оказалось, что незаметно для него они вышли к тому старинному дворцу, где проходили утренние заседания писательской конференции. Обычно ее участников привозили сюда из «Ритца» на большом автобусе.

— Вот мы и пришли, — сказала она. — Теперь я должна пойти вон в тот дом и работать. Мне надо взять интервью у нобелевского лауреата Иосифа Бродского.

Для этого я и прилетела вчера из Австралии.

Она ушла, на прощанье помахав ему рукой. А он стоял и смотрел ей вслед, не понимая, для чего нужна была эта случайная встреча. Женщина была стройна, шаг ее был сильным и упругим. И ему стало непонятно, что теперь делать: эта порывистая красивая австралийка рассталась с ним, не зная, что он тоже участник этой всемирной писательской конференции.