Майор Петер Реденбахер надел френч и застегнул его на все пуговицы. Ему было тридцать три года, довольно много по стандартам летчиков-истребителей, но, несмотря на шрамы от ранений, его внешность производила впечатление. В прошлом году в мае Реденбахера сбили над морем и ему пришлось провести четыре ужасных часа в одноместной надувной лодке. В его возрасте такое испытание не могло обойтись без последствий, и поэтому ему рекомендовали перейти на штабную должность.

Когда Реденбахер начал служить в штабе, он попросил назначить командиром эскадрильи Лёвенгерца, который был одним из его учеников в училище истребительной авиации, к тому же одним из лучших учеников. Майор взял карандаш и начал задумчиво постукивать им по столу. Затем, вскинув голову, посмотрел на Лёвенгерца:

— Какого вы мнения о Гиммеле, Виктор? Он лоялен?

— Да, герр майор.

— При всем уважении к вам, герр майор, судить о лояльности — это функция нашего ведомства, — заметил Блессинг.

— Я уверен, что обер-лейтенант имел возможность убедиться в лояльности унтер-офицера Гиммеля, — сказал майор, кивнув в сторону Лёвенгерца.

— Гиммель был одним из летчиков, которых в марте тысяча девятьсот сорок первого года назначили на три месяца в отряд самолетов связи фюрера. Весь личный состав отряда проходил тогда проверку и получил допуск из штаба охранных частей рейхсфюрера.

— Почему же вы не сказали об этом раньше? — раздраженно спросил Штаркхоф после нескольких секунд молчания.

Реденбахеру явно понравилось, как Лёвенгерц вывел из равновесия Штаркхофа, который, несомненно, начал терять терпение.

— А меня никто не спрашивал об этом, герр доктор, — ответил Лёвенгерц.

— Но это было более двух лет назад, — вмешался Блессинг.

— Если бы допуск на Гиммеля отменили, мне бы непременно сообщили об этом, — сказал Реденбахер.

— Даже люди, имеющие допуск, вовсе не непогрешимы, — заметил Блессинг, доставая из кармана сложенный вчетверо лист бумаги.

— Разрешите мне зачитать часть письма, написанного Гиммелем. Это из письма, адресованного его отцу и датированного двадцать седьмым мая тысяча девятьсот сорок третьего года. «Если прорвутся гигантские английские бомбардировщики, ты не тревожься, потому что прорывы эти — часть плана фюрера. Бабушка и двоюродный брат Пауль должны погибнуть, а наши города должны превратиться в руины, ибо все это — часть грандиозного стратегического плана, который мне, с моим ограниченным умом, невозможно даже представить себе. Оказывается, показателем гениальности наших высших руководителей является как раз то, что они могут позволять американцам и англичанам сбрасывать на нас бомбы, несмотря на то что в общем-то войну они проигрывают. Верь фюреру, он полон самых различных неожиданностей».

Блессинг с победоносным видом посмотрел на всех.

— Ну и как? — спросил он. На некоторое время в комнате воцарилась напряженная тишина.

— Что «ну и как»? — спросил наконец Лёвенгерц. — Разве это не благородное патриотическое письмо?

— Это свинство, — заявил Блессинг. — Сарказмом от этого письма несет за целый километр.

— Какой сарказм? — спросил Реденбахер. — Вы улавливаете здесь какой-нибудь сарказм? — спросил он Штаркхофа.

— Манера писать и стиль могут вводить в заблуждение, — заметил Штаркхоф.

Блессинг снова посмотрел на письмо.

— По-моему, — вмешался майор Реденбахер, — было бы лучше, если бы вы сообщили, какими другими уликами вы располагаете.

— Похищенный документ вчера и позавчера вечером был в прикроватном шкафчике Гиммеля, — опять начал Блессинг. — Мне донесли об этом наши люди. При всем уважении к вам, герр майор, я прошу разрешения арестовать шпиона Гиммеля и заключить его в военную тюрьму в Гааге, где против него будет подготовлено дело.

— Будет подготовлено? — возмущенно повторил Реденбахер. — Мы живем в национал-социалистской Германии в тысяча девятьсот сорок третьем году, Блессинг, а не в какой-нибудь маленькой, ничего не значащей республике! Мы действуем по правилам и законам, а не в соответствии с какими-то туманными предположениями и догадками. Если вы хотите взять из моей, находящейся на передовой линии, части одного из наиболее опытных летчиков, то должны представить более веские доказательства!

— При всем уважении к вам, герр майор, борьба с коммунистическими шпионами и предателями — это тоже передовая линия. Ваш долг состоит в том, чтобы разрешить мне арестовать Гиммеля и направить его в тюрьму, где ему и следует быть.

— Я вовсе не нуждаюсь в ваших напоминаниях о моем долге, Блессинг, — сказал Реденбахер. — А что касается борьбы с коммунистами, то я участвовал в ней на улицах Эссена еще тогда, когда вы под стол пешком ходили.

— Вы отказываетесь выдать преступника? — спросил Блессинг.

— Нет-нет-нет! — вмешался Штаркхоф. — Герр майор выразил свое отношение к этому вопросу весьма ясно, Блессинг. И по-моему, весьма обоснованное отношение. Он рекомендует вам собрать более веские доказательства и тщательно обосновать ваши предположения, с чем я совершенно согласен. В настоящий момент я действительно не могу поддержать вас, Блессинг. По-моему, вам лучше оставить этого Гиммеля под наблюдением командира и попросить не выпускать его за пределы базы.

Штаркхоф выбрал для своих слов наиболее подходящий момент, ибо Блессингу потребовалось всего несколько секунд, чтобы понять, что его перехитрили.