– Мама!..

Я не торопил таксиста, но, должно быть, клокотание, доносившееся из самых глубин моего существа, временами достигало его ушей. Он ерзал, встревоженно на меня косился и попусту мыкался из ряда в ряд. Скорее мы все равно не приехали, а чаевые он отработал тем, что, когда вырулил наконец на площадь, неожиданно дал по газам и, дико разогнавшись на куцем пятачке, тут же и остановился – но зато со скрипом, заносом и испуганным вскриком какой-то юницы, едва поспевшей выскочить из-под колес.

Я расплатился и, повернувшись, увидел Клару. В первую секунду я не узнал ее – показалось, что она стала меньше ростом; но тут же понял, что просто никогда раньше не видел ее такой напряженной. Она стояла возле колоннады, держа обеими руками небольшую черную сумку, – в пестром летнем платье, в сиреневой кофте на плечах. Схваченные любимой моей золотой скрепой волосы блестели в ярком свете ртутных фонарей.

Я шел к ней – там было всего несколько шагов, – а она так же напряженно смотрела на меня с каким-то странным ожиданием во взгляде. Она не двигалась с места, чтобы пойти мне навстречу, но, казалось, вытягивает шею и даже чуть приподнимается на носках.

Взгляд ее был тревожным и безрадостным, и я тоже мгновенно почувствовал тревогу, беспокойство, а все, о чем думал, пока ехал, – как увижу ее, что скажу, какими упреками осыплю, на чем буду настаивать и чем наказывать, – все это куда-то пропало. Вместо того я почему-то вспомнил, как в конце прошлого лета Клара бросалась в горящую бирюзовым солнцем волну, слетала с ног под ударом водяной глыбы, кувыркалась, кое-как вскакивала, фыркая и хохоча, а тем временем надвигалась новая – еще круче и выше, – и Клара визжала от испуга, отбиваясь руками, и снова летела, и мокрое лицо сияло счастьем, а вовсе не было таким тусклым, испуганным и усталым, как сейчас.

– Привет! – сказал я, останавливаясь в шаге от нее. Нужно было сказать что-то еще, и я тупо спросил, как если бы не верил своим глазам: – Э-э-э… ты уже здесь?

Она кивнула и сконфужено пожала плечами, будто извиняясь за свое присутствие.

– Давно стоишь? – Я озабоченно взглянул на часы.

– Нет-нет-нет, минут пять, не больше… ты…

– Что?

– Нет, я…

– Ты что-то сказала, я не расслышал…

– Нет-нет… ничего, нет… Что, пробки, да?

– Жуткие, жуткие пробки! – оживился я. – Кошмар! На Цветном что делается – ужас! Совершенно стало невозможно ездить!

– Да…

Мы снова замолчали.

Она смотрела куда-то над моим плечом и теребила ручку своей сумки.

Я понимал, что она не знает, чего от меня сейчас ждать, и боится, что я встречу ее не любовью, а ненавистью. Но и сам я слишком много пережил за это время, чтобы сделать вид, будто мы расстались полдня назад. Время текло, вымывая из-под ног крупицы почвы, каждая секунда грозила стать последней, я то и дело сглатывал слюну, но не мог почему-то сказать ничего живого, имеющего отношение к делу. Должно быть, физиономия моя в какую-то секунду отразила эту муку, потому что, когда я через силу все-таки хрипло выдавил “Клара!”, она посмотрела наконец мне в глаза, потом всхлипнула, обмякла и ткнулась щекой в грудь.

Я гладил ее по голове (рука казалась деревянной), сказать мне было совершенно нечего, да я и не хотел говорить, потому что глаза чертовски слезились, и я боялся, что с голосом тоже может выйти как-нибудь не так.

– Хотела тебя сфотографировать, – сыро проговорила она. – Но не решилась. Вдруг тебе не понравится… Дай платок, пожалуйста.

Я взял у нее кофр, а взамен протянул платок. Клара вытерла слезы, высморкалась, улыбнулась – и я понял, что это она, ничуть не другая, моя Клара. Только немного пополнела, что ли? Да, пополнела. Но лицо было осунувшимся. Я обнял ее и стал целовать прохладные щеки.

– Все, все, все, – повторял я. Мне даже в голову не пришло спросить, где она была все это время. – Больше никогда… правда? Это ведь я сам виноват, да?..

Она кивала, закрыв глаза. Но вдруг с усилием отстранилась и сказала:

– Подожди.

Клара смотрела на меня, однако это не был тот прямой, ровный и любящий взгляд, что я ценил так же высоко, пожалуй, как свет солнца и сияние неба. Нет, сейчас в нем читалось какое-то волнение… чуть ли не страх.

Я тоже почувствовал тревогу и неуют.

– Понимаешь… – Она замялась, кусая губы и не сводя с меня глаз.
–

Я должна… мне…

– Что?

– Мне нужно сказать тебе… я не знаю, как ты…

Я шумно перевел дыхание – не хватало воздуха.

– Не знаю, как ты отнесешься, но…

– Господи!

– У меня… у нас… то есть…

– Ну?

– У нас дочь, – сказала она.

Я не понял. Какая, к черту, дочь?

Разумеется, я все понял – потому что мольба в глазах, с которой ожидала ответа, говорила сама за себя.

– У нас дочь, – эхом повторил я.