Да, уж это точно станет лучшей из всевозможных «историй о Дуглесс», — подумала она.

К тому времени, когда она добралась до гостиницы, единственное желание, которое у нее осталось, — это рвать и метать! К дьяволу всех этих мужиков! — думала она. — К дьяволу их всех — и плохих, и хороших! Они только и делают, что снова и снова разбивают ей сердце!

— Насколько я могу понять, ваше настроение не улучшилось! — произнес из-за ее спины Николас.

— Настроение мое вас нисколечко не касается! — оборвала она его. — Меня наняли выполнять определенную работу, и я ее выполняю! Я собираюсь написать письмо в администрацию Гошок-холла и спросить, когда нам было бы можно посмотреть на документы.

— Враждебность, которую вы выказываете ко мне, решительно ничем не оправдана! — сказал Николас, уже и сам начиная чувствовать раздражение.

— Никакой такой враждебности в отношении вас у меня нет! — в бешенстве выкрикнула она. — Я всего-навсего из кожи вон лезу, чтобы помочь вам, — да, помочь вам вернуться обратно, к вашей любящей супруге, в вашу эпоху! — И, презрительно задрав подбородок, она добавила:

— Я только что поняла, что вам совершенно необязательно находиться здесь. Я могу проводить изыскания, а вы — вы, в любом случае, не очень-то способны прочитать достаточно много страниц. Так почему бы вам не отправиться куда-нибудь… ну, скажем, во французскую Ривьеру или еще куда-то? Я в состоянии проделать необходимую работу и одна!

— Так мне следует уехать, да? — тихо переспросил он.

— Ну, разумеется, почему бы и нет?! Поезжайте себе в Лондон, пошатайтесь там по вечеринкам! Можете встречаться там со всеми подряд красивейшими женщинами нашего столетия! У нас ведь теперь огромный выбор всевозможных столов!

Николас так и замер.

— Так вы хотите отделаться от меня, да?! — спросил он.

— Ну да, да, да! Мои изыскания пойдут только лучше, если вас тут не будет. Вы… да вы попросту мне мешаете! Вы же ничего не знаете о нашем мире! Вы едва-едва научились пристойно одеваться и все равно еще в половине случаев едите руками! Ни читать, ни писать вы не умеете, и я все время вынуждена объяснять вам самые элементарные вещи! Да, будет в тысячу раз лучше, если вы предоставите меня самой себе! — Она выпалила все это, а руки ее с такой силой вцепились в подлокотники кресла, что, казалось, костяшки вот-вот прорвут кожу и выскочат наружу!

Лицо Николаса исказила гримаса столь искренней боли, что это было уже свыше ее сил. Нет, он просто обязан убраться, уехать и позволить ей вновь добиться покоя — душевного и телесного! И, не желая терпеть перед ним унижение из-за того, что вот-вот расплачется, Дуглесс стремительно кинулась прочь. А оказавшись в своей спальне-гостиной, прислонилась к дверному косяку и залилась горькими слезами.

Надо как-то пережить это, — думала она, — отослать его прочь, а потом улететь домой и никогда более ни единого взгляда не бросать ни на кого из мужчин! Вот что мне надо!

Рухнув на постель и зарывшись лицом в подушку, она принялась беззвучно рыдать. Плакала она долго, пока не выплакалась и не почувствовала некоторого облегчения. И к ней вновь вернулась способность думать.

Как же глупо она себя вела! И что дурного мог совершить Николас? Она отчетливо представила себе, как он сидит где-то в темнице в ожидании казни за преступление, которого не совершал, а в следующее мгновение плывет сквозь воздушные сферы — и вот, пожалуйста, он уже в двадцатом столетии!

Она села на постели и высморкалась. Подумать только, как быстро он ко всему приспособился! Привык и к автомобилям, и к романам, и к странному для него языку, и к странной нище, и… да, и еще — к женщине, которая без конца хнычет к страдает из-за того, что ее отверг другой мужчина! И Николас так щедро делился своими деньгами, своим веселым смехом, своими познаниями!

А что сделала она, Дуглесс?! Пришла в ярость и разозлилась на него из-за того, что каких-нибудь четыре сотни лет тому назад он посмел вступить в брак с другой женщиной!

Проанализировав происшедшее в этом ракурсе, она почувствовала, что все выглядит почти юмористично. Она оглянулась на дверь. В комнате было темно, но из-под двери просачивался свет. Ой, а что она ему наговорила! Ужасные, просто кошмарные вещи!

Дуглесс чуть ли не опрометью бросилась к двери.

— Николас, я!.. — воскликнула она, но комната была пуста. Она подбежала к двери, выходившей в вестибюль гостиницы, но и там никого не было! Вернувшись в комнату Николаса, она заметила валявшуюся на полу записку — должно быть, он сунул ее под дверь. Она бегло проглядела ее — четыре строчки, написанные неразборчиво готическими буквами.

Дуглесс, разумеется, ничего не поняла, но зрительно записка выглядела как нечто написанное скорописью времен королевы Елизаветы. Костюмы Николаса висели в шкафу, там же находились и так называемые саквояжи — чемоданы, конечно, — поправила она себя.

Надо найти его, извиниться, попросить остаться, сказать, что он очень ей нужен! При воспоминании о том, что она ему наговорила, у Дуглесс прямо-таки в голове зазвенело! Ну, конечно же, он умеет читать! И вполне прилично держится за столом! И он… — черт бы, черт бы, черт бы меня подрал! — мысленно выкрикивала она, мчась вниз по ступенькам лестницы и выскакивая из гостиницы прямо на дождь.