— Ну, несколько минут, не более того, — ответил священник.

Дуглесс могла лишь слабо улыбнуться на это: подумать только — всего лишь несколько минут! Несколько недель она прожила в шестнадцатом столетии, а здесь прошло всего несколько минут! Она попыталась подняться, но ноги плохо держали ее, и священник помог ей встать.

— Может, вам стоит показаться врачу? — спросил он. Психиатру, должно быть! — чуть не выпалила в ответ ему Дуглесс. Интересно, расскажи она о происшедшем с ней психиатру, стал бы он писать об этом книгу или превратил все в некий «фильм недели», собирающий кассу?!

— Нет, не стоит, — ответила она священнику. — Право же, я чувствую себя превосходно! Просто мне нужно вернуться в гостиницу и… — шепотом добавила она. А что потом? Что мне делать там без Николаса?! — подумала она и шагнула к выходу.

— Не забудьте вашу сумку! — напомнил священник. Дуглесс обернулась и увидела, что на полу возле надгробия валяется ее старая дорожная сумка. Ее содержимое ведь так помогло ей, когда она пребывала в елизаветинской эпохе! И, глядя на сумку, она прониклась чувством какой-то общности с ней: ведь где бы она ни была, сумка тоже неизменно сопровождала ее! Подойдя к сумке, Дуглесс машинально расстегнула молнию на ней и сразу поняла, что все там нетронуто — ей даже не потребовалось рассматривать содержимое. Таблетки в пузырьке все были целы, а ведь она их так щедро раздаривала! И тюбик с зубной пастой оказался нетронутым! Таблетки от простуды тоже были на месте, и ни одна страничка из дневника не пропала! Все-все было на месте!

Подобрав с полу сумку, она перекинула лямку через плечо и уже хотела выйти, но внезапно остановилась и внимательно посмотрела на основание могилы. Что-то тут переменилось! Она даже не сразу поняла, что именно, но что-то изменилось!

Стараясь не смотреть на мраморную скульптуру Николаса, она уставилась на основание надгробия.

— Что-то не так? — спросил священник. Дуглесс дважды перечитала надпись на надгробии, пока наконец поняла, что именно не так!

— Да, дата! — шепотом ответила она.

— Дата? — удивленно переспросил он. — Ах, ну, конечно! Да, эта могила очень и очень старая!

На надгробии датой смерти Николаса был указан тысяча пятьсот девяносто девятый год! А вовсе не тысяча пятьсот шестьдесят четвертый! Она склонилась над надгробием и потрогала высеченные цифры кончиками пальцев, проверяя себя, правильно ли она все рассмотрела. Да, еще тридцать пять лет! Значит, он прожил еще целых тридцать пять лет после дня предполагаемой казни!

И только коснувшись надписи, она осмелилась поднять глаза и посмотреть на само надгробие. На нем скульптурно был запечатлен Николас, но теперь его изображение выглядело совсем иначе. Перед нею был не молодой человек, умерший в расцвете сил, а мужчина гораздо старше, который вполне мог прожить весь отпущенный ему срок! Осмотрев внимательно его изображение, она заметила, что и одежды на Николасе совсем иные: длинные бриджи по моде тысяча пятьсот девяносто девятого года, а вовсе не укороченные, которые носили тридцатью годами ранее!

Ласково проводя пальцами по его холодной щеке, по линии морщинок под глазами, искусно исполненных скульптором, она прошептала:

— Стало быть, мы сделали это! Да, Николас, любимый мой, мы сделали это!

— Прошу прощения? — недоуменно спросил священник. Дуглесс поглядела на него и, одарив ослепительной улыбкой, воскликнула:

— Так мы все же изменили ход истории! — И с этими словами, продолжая улыбаться, она вышла из церкви во двор, залитый солнечным светом.

Испытывая некоторую растерянность, Дуглесс немного постояла на церковном кладбище. Надгробия на могилах были такими старыми, а прямо перед нею по улице пронесся автомобиль, и у Дуглесс при виде этой машины даже дыхание перехватило! Хватая ртом воздух, она чувствовала себя так, будто легкие вот-вот лопнут! Какое-то время у нее было глубокое ощущение, что все здесь какое-то не такое, не правильное! В своей простенькой одежде она самой себе казалась чуть ли не голой и какой-то заурядной. Она с отвращением оглядела юбку и блузку, вызвавшие в ней только тоску! Теперь, когда на ней не было корсета, у нее появились неприятные ощущения в спине, словно она потеряла опору, а ее кожаные сапожки немилосердно жали!

Мимо пронеслась еще машина, и Дуглесс стало даже нехорошо из-за ее скорости. Пройдя к церковной калитке, она распахнула ее и вышла на тротуар. Так странно чувствовать под ногами бетонные плитки! На ходу она с недоумением смотрела на высившиеся перед нею дома: сколько там лишнего стекла! А на магазинных дверях и окнах — надписи! И кто в состоянии прочитать их?! Она вспомнила, что в тех местах, где побывала, мало кто умел читать, так что рекламные знаки представляли собой просто рисованные картинки, с изображением товаров, которыми торговали магазины.

И как тут все чисто! Ни грязи, ни вони от вылитого на улицу содержимого ночных горшков, ни кухонных отбросов и роющихся в них свиней! Да и люди, попадавшиеся ей на улице, одеты весьма странно: в такие же простецкие платья, что и на ней! И казалось, нет ни богатых, ни бедных: никаких нищих в грязных лохмотьях и никаких леди в юбках с жемчугами!

Медленно-медленно Дуглесс брела по улице, широко открытыми глазами разглядывая все, как если бы никогда прежде не бывала в этом двадцатом веке! Запах пищи заставил ее зайти в паб. Некоторое время она стояла в проходе, озираясь по сторонам: помещение явно было задумано как некоторая копия таверны времен королевы Елизаветы, но очень и очень отличалась от той таверны! Слишком уж тут чисто, слишком тихо и… слишком одиноко! Посетители за столиками изолированы друг от друга и так не похожи на общительных, шумных людей елизаветинских времен!