Эрик чувствует себя идиотом. Хисако не из тех, кто может назначить свидание «не по делу». Ему следует благодарить небеса за то, что профессор Монброн решил объединить их в дуэт для Дюссельдорфского конкурса.

Хисако уходит. Эрик провожает взглядом маленькую фигурку в сером. Никакого изящества в манере держаться, ноль элегантности в одежде — но Эрик покорен. Хисако спустилась в метро, Эрик поворачивает голову и натыкается на собственное отражение в висящем на стене зеркале. Он изумлен, но не отводит взгляд, намеренно подвергая себя «пытке разглядыванием», он чувствует себя жертвой чудовищной несправедливости и упивается жалостью к себе. И верно — кто способен распознать величие души и тонкость чувств за этим грубым лицом с унылым носом? Ну да, он влюблен в маленькую японку. Но эта любовь чиста, у него нет похабных мыслишек на ее счет. У Эрика есть мечта — поместить Хисако в хрустальный шар и любоваться ею, стоя на коленях, ловить каждый взмах ресниц, обрамляющих раскосые, похожие на черных рыбок, глаза, терпеливо ждать, когда она сама захочет что-нибудь о себе рассказать. Эрику не нужны излишние подробности — он не хочет, чтобы Хисако утратила ореол загадочной женщины.

— Любуешься собой?

Эрик краснеет и отрывается от зеркала. Катрин целует его и приземляется на банкетку, точнехонько на то место, где сидела Хисако.

— Ты как будто не рад меня видеть!

— Конечно, рад, очень даже рад. Ты прекрасно выглядишь! — протестует Эрик, глядя на два заштукатуренных кольдкремом прыща на подбородке девушки.

— Я столкнулась с желтолицей китайсой. Держу пари — вы снова встречались.

— Хисако — японка!

— Да какая разница… Так у вас было свидание?

— Я отдал ей ноты. Монброн хочет, чтобы мы сыграли в четыре руки в Дюссельдорфе.

— Это мне известно. Вся консерватория в курсе. Надеюсь, ты отказался?

— Согласился порепетировать, а там будет видно.

— Ничего не выйдет! Нянчиться с этой маленькой ужасно одетой китаяночкой — пустая трата сил и времени. Она никогда ничего не поймет в западной музыке. Почему бы тебе не порепетировать со мной?

— Потому что я с тобой сплю.

— И что с того? Не вижу связи.

— А я вижу. Да и вообще — решает Монброн.

Катрин надувает губы, обхватывает голову руками, и Эрик вдруг замечает, что покорившие его белокурые волосы подозрительно потемнели у корней.

— Ладно, куда пойдем — к тебе или ко мне?

Потрясающий характер! Катрин мгновенно сдает позиции, если спор может помешать ее сексуальной жизни.

— Решай сама.

— Тебе все равно?

— Если честно — да. Когда свет погашен, особой разницы нет.

— Да ты поэт!

Эрик гладит руку Катрин, но думает о другом. Катрин ласкает его ногой под столом, наклоняется ближе, чтобы вырез блузки оказался у него под самым носом. Большая грудь придает Катрин уверенности в себе, но закон земного тяготения распространяется даже на самые красивые сиськи, а ведь ей нет и двадцати!

Катрин влюблена в Эрика, потому что у него есть машина, он на шесть лет старше и его ждет успех. Поговаривают, что Монброн может взять его в ассистенты. Монброн в консерватории — полубог, и Катрин жаждет, чтобы отблеск его величия пал и на нее. Эрик не выбирал Катрин и общается с ней, потому что только она изображает безумную влюбленность и врет так искусно, что он верит, будто она находит его красивым. Другие даже не пытаются. Эрик знает — Катрин хочет выступать с ним в концертах, но он слышал, как Хисако исполняет финал сонаты D.960 Шуберта, и твердо решил, что будет играть только с ней. Он ничего не говорит Катрин, та немедленно бросит его, если догадается, что он вовсе не собирается помогать ей с карьерой. Катрин никогда ничего не делает безвозмездно, ее принцип — баш на баш.

— Может, поедем прямо ко мне?

— Но ведь еще и шести нет!

— Вот и прекрасно! У нас будет мно-о-го времени на… Сам знаешь на что!

Эрик не упирается. Ему лень придумывать причину для отказа, да и скучать в одиночестве весь остаток дня не хочется.

Студия Катрин в кампусе пропахла затхлостью и пачулями. Всем цветам она предпочитает розовый: в ее жилище розовые стены, у столовых приборов розовые ручки, даже сиденье на унитазе — и то розовое.

Лежа на розовых простынях, Катрин похрюкивает под Эриком, прыщи на подбородке багровеют от натуги. Она стонет громче обычного, ее крик в решающий момент полон самодовольного торжества. Эрик подозревает какой-то подвох, но поздно замечает, что кровать переставлена к стене, за которой слышно пианино. Басовая партия звучит все громче, словно призывает на помощь партнера.

— Эрик! — вопит Катрин, привычно и умело имитируя оргазм.

— Заткнись! — рявкает Эрик, закрывая ей рот ладонью.

Он вскакивает и, дрожа от ярости, начинает торопливо одеваться.

— Но, дорогой… — канючит Катрин, прикрываясь простыней.

— Никакой я тебе не «дорогой». Кто живет за стеной? Кто?

— Господи, ты же сам знаешь, что жильцы все время меняются. Еще вчера вечером там обитал жирный япошка — тот, из класса Мейера. Чего ты так дергаешься?

Катрин с голым задом догоняет Эрика на пороге:

— Ты не можешь вот так взять и уйти!

— А ты, надеюсь, не выйдешь в таком виде в коридор, — отрезает Эрик.

Музыка смолкла. Лампа дневного света под потолком потрескивает и гаснет.

— Но что я такого сделала? — хнычет Катрин.

— Ничего, — вздыхает Эрик, которому вдруг становится жалко Катрин. — Ничего, извини меня.

Он обнимает девушку, позволяет ей раздеть себя, снова ныряет в розовые простыни и обращается в слух, внимая одинокому голосу пианино.

Девушка за стеной роняет слезу на клавиши. Она сидит среди неразобранных коробок с вещами. Уступая ей квартиру, Сейджи хвалил тишину и вид на остров Сен-Луи, но ни слова не сказал про соседку-нимфоманку, которая средь бела дня приводит к себе мужчин. И один из них — Эрик, теперь Хисако точно это знает.