После этого пальцы хозяина долго пахли керосином, раздражавшим ноздри. Хотелось чихать.

Был еще один запах, который Фрам не любил. На стене, у входа, висел полушубок. Зимою в прошлом году он так сильно разил медвежатиной, что Фрам, ткнувшись в него носом, невольно ощетинивался и рычал.

Минувшей зимой у берегов Новой Земли убили медведицу, медвежат — Тороса и Полынью — взяли на борт корабля. Хозяин подолгу возился с ними, и медвежий дух пропитал его овчину.

Все остальное в каюте Фраму нравилось: он любил лежать на ковровой дорожке возле койки, с любопытством смотрел в странное квадратное стекло, отражавшее стоячие уши и хитрую белую морду с рыжими пятнами на лбу; стенные часы напоминали Фраму птицу. Она почему-то не летала, сидела под самым потолком. У нее не было клюва, зато были черные усики — один побольше, другой — поменьше. Они, эти усики, словно убегали друг от друга, двигались, как живые…

Фрам не сразу обратил внимание на то, что у хозяина сыро и холодно, что в углу не гудит, как в прошлом году, раскаленная докрасна чугунная печка. Под койкой, где всегда было сухо и приятно, намерзли пластины льда. Круглый иллюминатор заиндевел, серебрился снежными кристаллами. Хозяин в каюте не разделся, как бывало прежде, поднес руки к керосиновой лампе, грея их.

— Как видишь, — обратился он к Фраму, — уголь кончился. Плавника в бухте Тихой нет, не то что на Новой Земле. Вот и мерзнем. Тебе этого не понять, у тебя шуба отличная, — продолжал хозяин, — а нам достается.

Фрам внимательно слушал, вытянув морду и чуть склонив ее набок. Голос хозяина стал глуше. После нескольких фраз он замолкал, чтобы отдышаться: грудь то подымалась, то опускалась.

— Впрочем, соловья баснями не кормят. Гостю полагается гостинец…

Говоря это, хозяин бросил кусок солонины, припрятанный с обеда.

Фрам на лету поймал его и, почти не прожевывая, проглотил. Рот наполнился слюной. Глаза так уставились на хозяина, так неотступно следили за каждым движением его руки, что тот понял: солонина разожгла голод.

Как на грех, в каюте ничего съедобного не оказалось, разве что монпансье в железной коробочке. У хозяина, как и у многих в эту зиму, опухали, кровянились десны, и он, забивая неприятный привкус, сосал сладкие горошинки конфет.

Фрам не привередничал — слизнул монпансье с руки и улегся на ковровой дорожке.

Хозяин не любил жаловаться, иначе он непременно рассказал бы о неприятностях, которые причиняли ему собственные ноги. Они опухли, на них проступили синие пятна. По этой причине он две недели пролежал на койке, борясь со слабостью, охватившей все тело.

Лекарь экспедиции — по образованию ветеринар — уверял, что это ревматизм, но хозяин отлично знал, что цинга. Правда, он сам запретил произносить на корабле это страшное слово и рассчитывал, как только станет ему лучше, отправиться на охоту, попытаться убить медведя. Свежее мясо подбодрит команду, поможет одолеть цингу.

Но Фраму об этом хозяин ничего не сказал. Он потянул к себе карту, сухо зашуршавшую на коленях.

— До полюса две тысячи верст. Ты понимаешь, что это значит?

Хозяин вздохнул, отодвинул карту и положил на голову Фрама свою большую руку. Длинные пальцы осторожно коснулись рубца на морде, потрепали загривок.

Фрам замер, боясь пошевелиться, — так приятно ему было прикосновение этой руки. Он, конечно, не все понял из разговора о полюсе, но он видел и слышал хозяина, преданно смотрел на него своими по-человечески умными глазами и, если б мог говорить, обязательно сказал бы:

«Мы вместе, и это так хорошо».

Собаки мало интересуются своим прошлым. Фрам не был исключением. С того самого дня, когда его впервые впрягли в упряжку, началась однообразная и трудная жизнь ездовой собаки.

К счастью, судьба полна сюрпризов. Как-то Тронтгейму, тому самому Тронтгейму, который поставлял собак для знаменитой экспедиции Фритьофа Нансена и теперь выполнял заказ для экспедиции Георгия Седова, попала на глаза лихая упряжка с высоким и сильным вожаком во главе. Упряжка, взвихривая снег, как ветер пронеслась по одной из улиц Тобольска.

Тронтгейм знал толк в лайках и разыскал приглянувшуюся упряжку. Он долго любовался вожаком — могучим псом с широкой грудью и крепкими лапами. Рост выделял его даже среди крупных собак. Пса покрывала белая шерсть, не очень длинная, но густая и грубая. Из-за своей белизны он слился бы со снегом — мешали черная мочка носа и рыжие подпалины над глазами и на груди.

Не колеблясь, Тронтгейм нарек вожака именем, которое носило судно Фритьофа Нансена: Фрам.

С хозяином удалось поладить довольно быстро, и вскоре вместе с другими тобольскими лайками Фрам был отправлен в Архангельск, где готовилась экспедиция к Северному полюсу.

Новая жизнь поначалу ничем не радовала. Фрама привязали цепью к столбу в пыльном дворе, заставленном ящиками и тюками. Люди жили напротив в старом деревянном доме. С утра они разбредались по делам, собаками интересовались мало. Кормить, правда, кормили, но всякий раз пищу приносил кто-нибудь другой, и невозможно было понять, для чего нужны лайки, если их не запрягают в нарты и не берут на охоту.