О необходимости жениться он говорил назойливо, как сваха, расписывая прелести семейной жизни и достоинства, какими, по его мнению, должна обладать будущая хозяйка директорского дома.

Семенов хмуровато молчал, ему была неприятна назойливость Сашко, но тот, по-видимому, этого не понимал. Особенно неприятно было то, что разговор этот происходил в присутствии Марии Гавриловны, так что Семенов не мог и не хотел при ней одернуть хозяина.

Заметив это, Мария Гавриловна резко проговорила:

— А тебе бы помолчать надо.

Он не обиделся и не удивился, а просто сказал:

— Я же — как лучше. Дело, конечно, хозяйское. Раз такой приговор вышел, то чего нам, мужикам, остается? — Он поднялся и вызывающе глянул на жену.

А она, не поднимая головы, прикладывала к самовару ладони, словно желая их согреть, хотя и в комнате было тепло, и в распахнутые окна вливался еще не успевший остынуть воздух степи. И цикады в подоконных кустах и в траве неистово распевали свои трескучие любовные гимны, что и назавтра обещало такой же жаркий день.

— В данном случае, — продолжал Сашко, — нам только и остается перекурить такой приговор.

Самоуверенный мужик Сашко удивил Семенова неожиданной своей покорностью перед необъяснимой резкостью жены. Семенов тоже поднялся. Мария Гавриловна отняла ладони от самовара.

— Извините, — проговорил Семенов и вышел на крыльцо.

На дорожке, в неярком свете от окон, широко расставив ноги, стоял Сашко, большой, белый, прочный. Не оборачиваясь, он проговорил:

— Папиросы на крыльце, на перилках.

Когда Семенов закурил и опустился на ступеньку, Сашко тоже присел поодаль и под пронзительный треск цикад заговорил, объясняя свою покорность и резкость жены:

— Видал, до чего ей уехать загорелось? Ну прямо воспылала от нетерпения. Все было ничего: сидела, ждала. А как ты приехал, так и заметалась, словно в доме пожар. Только и слышу: уедем, да уедем, да немедленно, не могу я тут жить!.. Если, — говорит, — тебе сейчас нельзя, так я одна должна уехать. Вот ведь как. Уже и вещи все сложила. Чемоданы в спальне стоят. Что ты будешь делать! — воскликнул Сашко и усмехнулся: — Вот скаженна баба! Что с ней понаделалось? Скорее надо в город ее увезти. В норму вогнать.

— Как это «вогнать»?

— Создать ей условия, настроению ее соответствующие, вот она и войдет в норму. И все у нас пойдет, как надо.

«Норма? — подумал Семенов. — А в доме пожар. И она там одна в своем горящем доме. Мой долг поскорее освободить ее. И себя тоже». Лицо его вспыхнуло, словно и он тоже, охваченный тоскливым ожиданием, мечется в огне. И ему так отчетливо это показалось, что он даже почувствовал знойное дыхание пламени на своем лице. «Какая глупость!» — с непонятной злобой подумал он, и вдруг оказалось, что он это не подумал, а сказал вслух.

— Глупость! — обрадованно воскликнул Сашко и даже придвинулся на ступеньке поближе к Семенову. — И я ей внушаю! Глупость и ничего более. А она ничего, как оглохла, не слышит и не понимает.

Он и еще что-то говорил, но Семенов слушал его невнимательно, и Сашко это заметил.

— Да ты спишь? — спросил он. — Или как?

— Да вот задумался… В тишине…

Сашко сочувственно вздохнул и сразу же сочувственно посмеялся:

— Да, природа тут… насекомые эти, кузнечики, трещат, аж в башке отдается. Задумаешься тут.

Все это время, пока Семенов принимал завод, он почти не жил в своей комнате для приезжих; Ему было трудно от того, что тут же, в этом доме, живет Мария Гавриловна, и что он ее любит, и что об этом нельзя даже думать. Так ему казалось вначале, будто нельзя, а потом он просто думал, не ограничивая своих мыслей.

Чаще всего он оставался ночевать в своем заводском кабинете. Там поставили топчан с матрацем и подушками. На день все это закрывали домотканым рядном, а ночью он тут спал.

И каждый вечер, укладываясь на свой топчан, он думал, что вот скоро уедет Сашко, увезет Марию Гавриловну и все кончится. Он забудет и ее, и свою любовь, в которую он не хотел и боялся поверить. Так, наваждение какое-то, как вспыхнуло, так и погаснет. Тем более, что она, кажется, совсем не чувствует к нему никакого особого расположения. Сашко говорит: русалка, холодная кровь. Наверное, так и есть. Ни одного намека, ни одного взгляда. Скорей всего, она просто не замечает своего гостя, своего постояльца, для которого вынуждена что-то делать.