В общем, я предполагаю, что моя жизнь на речной протоке была не такой уж плохой, если вспомнить о некоторых детях, росших без отца и матери. У нас с бабушкой не было несметных сокровищ, но зато был небольшой надежный дом, и мы вполне могли обеспечить себя всем необходимым, продавая наши ткацкие и кустарные изделия. Время от времени, но в общем-то нечасто, появлялся дедушка Джек, чтобы оставить нам кое-что из того, что ему удавалось выручить за ондатру – нынешний основной источник его заработка. Бабушка Катрин была слишком горда или слишком сердита на него, чтобы принять деньги вежливо: их брала либо я, либо дед оставлял их нам на кухонном столе.

– Я не жду от нее никакой благодарности, – обычно бормотал он мне, – но пусть хоть обратит внимание, что я оставляю здесь эти проклятые деньги. Они нелегко достались, вот так-то, – заявлял он громогласно, стоя на ступеньках галереи. Бабушка ничего не отвечала и обычно продолжала свою работу внутри дома.

– Спасибо, Grandpere, – обычно говорила я.

– А мне не нужна твоя благодарность, Руби, не твоей благодарности я прошу. Просто мне хочется, чтобы кое-кто знал, что я не умер и не похоронен или не проглочен гейтором. Чтобы кое-кто хотя бы из приличия посмотрел на меня, – часто жаловался он достаточно громко, чтобы услышала бабушка.

Иногда, если дед говорил что-то, что ее особенно задевало, она появлялась в проеме двери.

– Приличия, – восклицала она из-за дверной сетки. – Неужели я не ослышалась? Так это ты, Джек Ландри, говорил о приличиях?

– А… – Дедушка махал своей длинной рукой в направлении жены и поворачивался в сторону болота.

– Подожди, Grandpere, – кричала я ему вслед и бежала за ним.

– Ждать? Чего? Тот не видел упрямца, кто не видел кайенскую женщину, уже что-то решившую. Ждать нечего, – заявлял он и шел дальше, а его болотные сапоги чавкали по похожей на губку траве.

Обычно он одевался в красную куртку, гибрид между жилетом и плащом пожарника, с огромными нашитыми карманами, которые располагались по всей спине от одного бока до другого. На них имелись прорези, и назывались они крысиными карманами – в них дедушка складывал ондатр.

Когда он, рассерженный, мчался прочь от нашего дома, его длинные седые волосы развевались вокруг головы и были похожи на белое пламя. Дед был смуглым мужчиной. Говорили, что у Ландри есть примесь индейской крови. Но дедушка имел зеленые, как изумруды, глаза, искрившиеся озорным обаянием, когда он был трезвым и в хорошем настроении. Высокий, поджарый и настолько сильный, что мог сразиться с аллигатором, дедушка Джек был своего рода легендой на протоке. Немногие люди жили за счет болота так же хорошо, как он.

Но бабушка Катрин была настроена против семейства Ландри и часто доводила меня до слез, проклиная тот день, когда она вышла замуж за деда.

– Пусть это послужит тебе уроком, Руби, – однажды сказала она мне. – Уроком, показывающим, как сердце может обмануть и запутать ум. Сердце хочет того, чего оно хочет. Но прежде чем ты доверишься мужчине, имей ясное представление, куда он тебя заведет. Иногда самый лучший способ узнать будущее – это заглянуть в прошлое, – советовала бабушка. – Мне следовало бы прислушаться к тому, что все говорили о Ландри. В них полно дурной крови… они были беспутными с тех самых пор, как первый Ландри поселился в этих краях. Это было задолго до того, как здесь появились первые объявления, гласящие: «Ландри вход воспрещен». Вот что значит поступить неправильно и довериться своему молодому сердцу, не стоило пренебрегать старой мудростью.

– Но наверняка ты когда-то любила дедушку. Ты должна была видеть что-то хорошее в нем, – настаивала я.

– Я видела то, что хотела видеть, – отвечала бабушка. Она становилась упрямой, когда вопрос заходил о деде, но причины этого упрямства я все еще не понимала. В тот день я, наверное, была одержима духом противоречия или храбрости, оттого и пыталась выведать прошлое.

– Grandmere, почему он ушел из дома? Что, из-за пьянства? Я думаю, он перестал бы пить, если бы жил с нами.

Ее глаза быстро блеснули в мою сторону.

– Нет, не только из-за пьянства. – Она помолчала немного. – Хотя это достаточно серьезная причина.

– Значит, из-за того, что он проматывает деньги?

– Игра не самое плохое в этом деле, – резко ответила она, в ее голосе звучало желание прекратить этот разговор, но почему-то я не могла этого сделать.

– Тогда что же, Grandmere? Что он сделал такого ужасного?

Ее лицо потемнело, но затем слегка смягчилось.

– Это между ним и мной, – сказала она. – Тебе не нужно об этом знать. Ты слишком молода, чтобы понять все это, Руби. Если бы ему было предназначено жить с нами… дела обстояли бы по-другому, – заявила бабушка и оставила меня, как всегда, в смятении и расстройстве.

Бабушка Катрин такая сильная и такая мудрая. Почему же она не может ничего сделать, чтобы мы вновь стали семьей? Почему она не может простить дедушку и применить свой дар, чтобы изменить его и чтобы он снова жил с нами? Почему мы не можем быть настоящей семьей?

Неважно, что говорили мне дедушка и другие люди, неважно, что он ругался, пустословил и чудил, – я знала, что дед, живя на болоте, был очень одинок. Немногие посещали его, а дом деда был фактически сараем, стоящим на сваях в шести футах от болота. У дедушки была бочка дождевой воды и бумажные фонари. В доме стояла небольшая печь для топки щепками, хворостом и плавником. По вечерам дед сидел у себя на галерее, играл печальную мелодию на аккордеоне и пил низкосортное виски.