И вот тут я разозлился. Наверное, идущие на расстрел в фашистских лагерях думали примерно так же. Если не сопротивляться, то умрешь быстро и без мучений. Если же начнешь упираться… И их палачи наверняка говорили то же самое: «Нам главное – сделать дело, и если нас не злить, то все получится очень быстро и нестрашно». Главное – подчиниться.

– Значит, – сказал я. – Если я даже подчинюсь, то вы меня все равно убьете?

– Нельзя убить того, кто никогда не жил, – стал втолковывать мне Хитрый. – Ты никогда не был живым и им не будешь. Ты – всего лишь неодушевленная программа, и сделать так, чтобы ты перестала существовать – не грех.

– Да что ты ему проповеди читаешь? – взъярился Толстый. – Вот еще, разговаривать со всяким… Короче, буратина, ты меня слышишь? Если ты сейчас не станешь выполнять все, что мы тебе прикажем, будешь убит.

– А если подчинюсь? – спросил я, – вы меня тоже убьете?

– Да! – взревел Толстый. – Мы тебя убьем. Я тебя убью! Своими руками.

Ну, вот только это мне и было нужно.

Я быстро шагнул к Хитрому и вцепившись в иск-стоппер, рванул его на себя. Мне повезло дважды. Я умудрился не коснуться его серебряной головки, и, кроме того, Хитрый от неожиданности выпустил свое оружие из рук.

Ну, теперь все просто.

Я переломил иск-стопер о колено и швырнул его обломки в ближайшую лужу. В ней полыхнуло розовым, нестерпимо ярким огнем, забулькала мгновенно вскипевшая вода.

– Ты что сделал? – взвыл Хитрый, отступая на пару шагов назад. – Меня же за эту палочку у нас в штабе… Мне же за нее во всю жизнь не расплатиться.

Я пожал плечами.

Ну, это уже не моя забота. Любишь кататься, люби и саночки возить.

– Да меня же теперь выгонят из ярых защитников патриотизма! – надрывался Хитрый.

Я повернулся к ним спиной и пошел прочь.

Мне не хотелось к ним даже прикасаться. Мне казалось, что если я это сделаю, то словно бы чем-то замараюсь.

Все-таки они были самые настоящие кретины. Только дурак, может попытаться напасть на кого-то находящегося в искусственном теле. Тем более, в таком, как у меня.

Я услышал как Толстый зашлепал по лужам, и повернулся как раз вовремя, чтобы отвесить ему оплеуху, от которой тот рухнул, слово подкошенный. Обрезок железной трубы, который он раньше прятал под плащом, а теперь вытащил, чтобы садануть меня им сзади по голове, отлетел в сторону. Длинный и Хитрый, намеревавшиеся было последовать примеру своего дружка и успевшие уже сделать ко мне по шагу, остановились так резко, словно натолкнулись на невидимую стену.

– Брысь! – крикнув это, я топнул ногой, и они бросились наутек.

Вот и все сражение с защитниками патриотизма.

Я проверил пульс у Толстого и убедился, что тот в полном порядке. Отлежится, придет в себя и уйдет. Единственное, что ему сейчас грозит, это промокнуть и простудиться. Но тут уж не мое дело. Переодевать его в сухую одежду и отпаивать горячим молоком я не собираюсь. И вообще, после их недвусмысленного заявления, что они собираются меня убить, я запросто мог бы его прикончить.

Мог бы, однако…

Я все же вернулся в бар. Увидев меня, бармен удивленно вытаращил глаза, но от комментариев воздержался.

– Одну сигарету, – сказал я и положил перед ним мелкую купюру.

– Ну конечно, только одну штуку, – проворчал бармен, распечатывая пучку сигарет. – Хочешь дослушать историю?

После встречи с «защитниками патриотизма» он казался мне не таким уж плохим человеком. И наверное, в других обстоятельствах я бы из вежливости дослушал его историю, но только не сейчас. Хитрый и Длинный вполне могли вернуться с подмогой. И другие «защитники» вполне могли оказаться не такими, как они, олухами. И кроме того, они называли бар «Говорливый какаду» – своим. Это настораживало.

Я взял сигарету, прикурил и, сделав глубокую затяжку, ткнул ее в пепельницу.

– Благодарю, – сказал я, уже направляясь к дверям бара, – Сдачу оставьте себе.

– Заглядывай еще, – крикнул мне вслед бармен, – Пока ты переберешь все, что можно попробовать в моем баре, я неплохо на тебе заработаю.

Я остановился и спросил:

– А тебя не коробит, что я буратина?

– Деньги не пахнут, – сказал бармен.

– Даже если их платят буратины?

– Даже так.

– А если их платят те, кто убивает буратин?

– Это не мое дело. Здесь, в моем баре, никого убивать не будут.

– Ну да, хорьки никогда не гадят поблизости от своей норы.

– На что ты намекаешь? – глаза у бармена сузились.

– Просто хочу прикинуть, кто более виноват. Хорек, убивающий беззащитную домашнюю птицу в силу свое хищнической натуры, или тот, кто из выгоды дает ему пристанище.

Бармен ухмыльнулся.

– В таком случае, ответ на этот вопрос тебе не найти. Даже и не пытайся.

– Уверен?

– Да, его просто нет.