— Но это он, точно?

–. Совершенно точно. И теперь я почти убежден, что он не остановится. Он возникает вдруг, чем-то занимается здесь, уходит, и лишь затем я могу обнаружить его присутствие, В прошедшем времени. Ты, впрочем, и сам убедился.

— Теперь убедился. Что ему могло понадобиться у меня в Сибири? К кому он мог приходить? Вы не пробовали, коллега, проконтактировать с какими-нибудь организованными структурами? Официальными или, наоборот, теневыми? Вы же имеете выходы и туда, и туда. Да нынче и не поймешь, где кто.

— Это у вас там в провинции не поймешь, а тут все давно ясно: один черт и те и другие. В связи с этим я имею план. Есть человек, которого можно заинтересовать…

— Деньги?

— Олег, — поморщился москвич, как от головной боли, — ну что ты, право. Кого сейчас заинтересуешь деньгами? В наших-то делах?

— Нет, столица, как всегда, отрывается. У нас тут деньгами можно заинтересовать многих. Всех. Но ты продолжай, продолжай. Что за человек? Он посвящен?

— Он не слишком посвящен, хотя в прошлогодней операции — я отметаю слово «авантюра» — был задействован. На вторых ролях. Тогда у нас ничего

не получилось, ты прав. Но ведь нам просто ничего не остается, как сделать вторую попытку. Раз уж… он объявился опять.

— Кстати, необходимо присвоить ему какое-нибудь обозначение. Нельзя же все время спотыкаться.

— Это тебе видней. Ты — теоретик. А по мне, так и вовсе бы его не бывало. Слышишь, Олег, у меня впечатление, что нам его не остановить. Ты же и сам чувствуешь, ты прикоснулся.

Сигарка пыхнула. Омич был взволнован. Перед большеголовым человеком, сидящим за столом с клавиатурой и дисплеем в кабинете шикарного особняка и глядящим в ровную стену с единственной миниатюрой в круглом багете, проступило широкое окно, панорама за ним, ближе — подоконник, вычурная пепельница, полная вчерашних окурков тонких черных сигарок.

— Но если не остановить… — Омич сделал усилие, плотнее сомкнул свою психическую защиту, и картинка перед его всевидящим собеседником в Москве растаяла. — Если не остановить, тогда просто покоримся судьбе. С чего ты вообще взял, что он обязательно — по наши души? Почему не по чьи-то еще? Откуда паника?

— Потому что по другие души сейчас действует другой, — веско сказал москвич. — Не прикидывайся, Олег, тебе это прекрасно известно.

Помолчали.

— Ты, между прочим, меня и тогда не убедил, что этот твой аггел приходил за нами, — сказал Олег сквозь сигарку.

— Ангел?

— Аггел.

— А, да, это разное. Что ж, не убедил так не убедил. Предпочитаю ошибаться в сторону осторожности, целее буду. Зато теперь, когда мы знаем гораздо больше, мне и убеждать тебя не приходится.

— Да уж.

— Мой план таков. Намеченный мною исполнитель отыскивает нашего Аггела, входит с ним в контакт. От своего имени, вернее, от имени организации, в которой продолжает работать. С официально-легальной стороны, так сказать.

— А-а, знаменитая рогожинская «фирма»! Тут и Пантелей может подключиться. Наверняка его шефу доложат. Первые лица должны быть в курсе происходящего на территории их государства. В некротической сфере тоже. Была бы их воля, они и надмирные выси поделили бы на сферы влияния. Просто потому, что по-другому не умеют.

— Возможно. — Москвича временами раздражал подчеркнутый цинизм его собеседника. — Не судите, да не судимы будете. Меня проблемы первых лиц государства как-то не занимают. Скажешь, тебя не так?

— Н-ну, какую-то степень патриотизма я еще сохранил. Остаточную. Реликтовую, вот. Провинция, дорогой мой, провинция. Не изжитые вовремя передержки комвоспитания на полумертвых пеньках христианских идей, такой у нас тут… бельэтаж. Рекламу слушаешь?

— К чему эти красоты речи?

— Пытаюсь представить себе ваш следующий шаг, коллега. Исполнитель выходит на Аггела. Вы, кстати, собираетесь ему п о м о г а т ь?

— В смысле?

— В смысле — помогать.

— А, нет-нет, тут все должно быть совершенно чисто. Ничем таким и пахнуть не должно, ничего из арсенала наших приемов…

— Ваших приемов, коллега, ваших. Я, как вы

знаете, являюсь принципиальным противником использования сверхспособностей в каких-либо прагматических целях. Только изучение ради чистой науки. Не нами взято, не нам и пользоваться.

— Да, конечно, безусловно, ваша позиция абсолютно ясна. — Говоривший из Москвы тоже перешел на «вы», что делал с Олегом достаточно редко. — Бескорыстие и чистота. Только подобные мне пачкают свой дар, оказывая услуги мафии. Или государству. Что, осмелюсь повториться, в современной России практически одно и то же. Другое дело, во что все это выльется лет через десяток.

— Через полста. Два поколения. У нас практически нет шанса застать.

— Только вот жить в эту пору прекрасную…

— …уж не придется. Точка.

— Да, Олег. — Москвич тяжело вздохнул. — Боюсь, что ты здесь ближе к истине. Но и раньше времени уходить тоже не хотелось бы.

— Откуда нам знать свой срок? — притворно вздохнули за три тысячи километров, и до москвича наконец дошло, что Олег его в который раз дурачит. Он разозлился.

— Если ты категорически против участия, так и скажи!