На носу всегда бывало больше народу, и сейчас они грудились, как обычно. Становясь невесомыми, что особенно заметно в этой пронизанной двойным сквозным светом тьме, силуэты пропускали его. Один из последних сохранивших граны своей энергии шел, как через хлебное колышущееся поле.

«Хлебное поле», — Харон будто попробовал эти слова на вкус.

Привычным ухом он уже улавливал глухой внешний шум, и Ладья доворачивала градусов на тридцать к течению, заставляя Харона еще и еще перешагивать влево. Его взгляд, оставив происходящее на палубе, был устремлен туда, где дорожка от левой, слепящей почти в глаза, Луны вдруг обрывалась примерно в кабельтове.

Все Ладьи, на каких привелось ходить Перевозчику, если шли вниз по Реке, совершали этот маневр именно здесь, в кабельтове от невидимого гигантского обрыва, куда стекала, переваливаясь, как черная тяжелая ртуть, докатившая до своего конца Река. И обрушивалась… куда?

Лунные дорожки совместились, указывая границу Переправы. Оба приколоченных к небу пятака снялись со своих мест, сошлись и встали воротами над готовой пройти их Ладьей Перевозчика. Румпель почти загнал Харона в самый угол помоста. На баке заволновались — заметили наконец. Луны поворачивались, подставляя взглядам свои обыкновенно невидимые стороны. На палубу рухнул ливень, пробивающий насквозь воздетые к нему прозрачные сотни лиц, и с ним, унесшим легкость из отяжелевших вод Реки и память из бесплотных пассажиров Харона, рухнули и последние бастионы, за которые цеплялся Перевозчик, тщась удержать самого себя в себе самом.

…Он растворялся с каждым своим пассажиром. Звенящий гул, что рос внутри него, взорвался и рассыпал брызги его сознания на каждого из них. Он испытал тоску, боль, печаль, скорбь каждого из них. На него медленно и неотвратимо, тягуче-медленно и тягуче- неотвратимо, как тянется вода в окончании Реки, шло наступление чужих армий. Они ползком, маскируясь рельефом местности, или нагло, выставляя мощь напоказ, шли на него. Шаг за шагом. Фаланга за фалангой. Сверкая куполами боевых башен и копьями бронированной конницы и нестерпимым блеском щитов аргироаспидов…

А он был прикован к своему веслу. Он не мог шевельнуться, не в его власти было отступить. Его свеча стремительно сгорала, а он никак не мог противиться этому. Потому что был

должен

должен-должен-должен-должен

Сознание — оставалось.

Оно подсказало ему, что стрежень позади и Переправа позади, и, как ни горяч был вихрь, коснувшийся лба Перевозчика, он все же остудил его, хоть Харон и не мог этого почувствовать.

В кромешной тьме Ладья сама нашла дорогу, ткнулась в двери Иного Мира, принявшего тени из Мира Покинутого.

Быть может — чтобы одеть их новой плотью и впустить в себя полноправными живущими. Быть может — чтобы оставить скитаться навеки, но уже

со своей стороны Реки. Откуда Харону знать это, ведь он только лодочник, только

перевозчик

а ему еще надо вернуться

Два недоумения, две мысли преследовали его всякий раз, покуда Ладья, скрипя натруженными веслами, несла одинокого Перевозчика обратно. Первая — он именно здесь, впервые, убедился, что никто из переправленных им никогда не умолял перевезти его обратно. Ни один. Никогда. Вот что на самом-то деле оказалось легендой, сказкой. Сном.

А вторая (и тут Харон внутренне собрался, напрягся, плотнее прижал к ребрам полированное четырехгранное бревно, глядя, как вновь поплыли в небе луны, вновь ножницами пошли одна к другой серебряные дорожки в мертвой зыби), — вторая мысль, что и возвращение ему никогда не давалось даром, другое дело, что давалось несравнимо легче.

Уже на самой границе Переправы, перед готовым повторно обрушиться в нем гулом и грохотом, он понял, что его зовут, и Ладья пойдет не в сторону лагеря.

— Рад снова увидеться с тобой, Перевозчик.

— Здравствуй, Дэш.

— У тебя не слишком веселый вид. Ты устал? Не разучился ли ты улыбаться?

— Я полагал, что имею всегда один и тот же вид. Как танаты. Да, я устал. Из этого следуют какие-то выводы?

— Только тот, что если устал, тебе следует отдохнуть.

— Я уже отдыхал неда… эту Ладью назад.

— К чему уловки? Ведь мы говорим с тобой на одном языке. Улыбнись, я давно не видел, как ты это делаешь. Тысячу лет.

— Или миллион.

— Или миллион.

— Или один день.

— Или один день.

Эту встречу Дэш назначил здесь. Никогда нельзя заранее предугадать, где будет следующая. К разлому в сплошном скальном обрыве берега его предупредительно доставила Ладья, а дальше он шел сам, не утруждая себя даже тем, чтобы поглядывать по сторонам. Он знал, что Дэша следует искать где-нибудь повыше, но и не на самом верху. Дэш не любил прямого света и так же глубокой тьмы, его уделом была мудрая середина, а состоянием — прочное равновесие.