— А вы?

— А я этого не хочу. Мне очень понравилась та часть вашей речи, в которой говорилось о ящике Пандоры. Мои устремления совпадают с вашими до микрона. Ведомство, спланировавшее операцию, не обладает, на мой взгляд, должным уровнем защищенности результатов, которые намеревается получить.

— Ваше лучше? — спросил Михаил. И, не дожидаясь, ответил: — Иными словами, вы хотите вмешаться не уже после, а еще до. Не изъять неположенную к получению информацию, а предотвратить самый факт доступа к ней. Чтобы умерла, не успев родиться. А что? Ход. Вы знаете, что смущает меня? Тот самый микрон, до которого наши с вами цели совпадают. Это безнадежно огромная величина. Просто непреодолимая. Да! Я сказал Юрченко Олегу Сергеевичу, будто «кандидатов» среди присутствовавших всего один. Так я врал. Их там было два.

…Пантелей, только дверь за Игнатом, вышедшим последним, закрылась, обратился к Роману:

— Некогда идти до машины. Я воспользуюсь твоей связью? — Не ожидая согласия, прошел в кабинет.

— На правой клавиатуре городской набор! — сказал Роман вслед.

— Что это за парень при Госте?

Алан налил себе в большой фужер светлого коньяку, выпил до дна.

— Как видел, нам доложить не соизволили.

— Что он тут плел? — И Антонина протянула свой бокал к коньяку. — Кого вы пригласили? Зачем? Кому он грозит? Ну, ничего…

— Кто-нибудь, скажите, у вас так же плохо, как и у меня? — Роман навалился грудью на стол. — Ничего, ничего не сохранилось…

— Говори за себя! — отрезал Алан. — Что ты ему предлагал, какую помощь, зачем?

— Это Пантелей занимается. Слушай! Резидент. Если у тебя сохранилось, прогляди! Что там творится? Он же нарисовал апокалипсис какой-то. Что вообще происходит в этом, — Роман выругался длинно и нескладно, — Мире?! Что ты можешь сказать? Ты можешь?

— Погодите, счас ему нарисуют апокалипсис, — Антонина сделала ударение на предпоследнем слоге. Еще налила себе, разгорячившись.

Олег вошел и сел, сгорбившись. Пальцы слишком сильно сжали сигарку, она лопнула пополам.

— Нет, ничего, — сдавленно сказал Алан, — вообще ничего после сегодняшней полуночи. До этого ментал наполнен, как обычно, а дальше поток прерывается, будто резинкой стерли.

Пантелей услышал последние слова, появляясь.

— Это мы еще подумаем. Не во всем так уж мы одни и повинны. «Второй» тут тоже… не сложа руки сидел. Да, Роман? Роман молодец, все о нем выскреб, тянул только напрасно, все думал, до нас не доберется. Да Марату спасибо. Он где?

Роман открыл рот, чтобы ответить. Снизу из холла раздались выстрелы. Два отрывистых хлопка. Пауза в несколько секунд — автоматная очередь.

— Вот так, господа колдуны! — Антонина пристукнула бокалом по столу, так что ножка обломилась. — Я мальчиков настропалила: выпустить только, если пойду провожать лично! Ромашка, бочку с цементом готовь, а бассейн у тебя глубокий. Аланчика спроси, как у них это делается. Ребятки у меня попадают с первого раза.

Опять загрохотало, в несколько стволов. Очереди были длинные, до упора. Роман сидел с открытым ртом.

Свобода и Власть. Воля и Идея.

Нужно было только наполниться ими, ощутить их в каждой своей клеточке, каждой точке своего существа, в самом дальнем завитке мозга, превратить в единый всплеск. Обратившись в них, сменив ненужную слабую плоть, он единым толчком выбрасывал импульс преображенной через него Идеи высших, направляемый его собственной Волей в назначенного им к уходу из Мира.

Теперь назначал он сам. Он не знал формулы «Кесарь не осудит невинного», ее иезуитского двойного смысла, но ему не мешало ею пользоваться. Все по-прежнему происходило таким образом, что никто никогда на него бы не подумал: решение (или просто минутное желание, уж он-то мог себе это позволить, Избранный!), концентрация Воли и Идеи, срыв непостижимого импульса, и — он спокойно оставляет ничего не подозревающего «кандидата», участь которого только что была решена. Эффект от воздействия, дарованного свыше, сказывался с замедлением — несколько десятков минут, несколько часов, несколько суток. Сперва он осторожно наводил справки, затем перестал. Жалкие смертные списывали могущество Избранного на необъяснимые несчастные случаи. Разве могли они постичь?

Оставались и прежние. Обладатели, носители непостижимых Избранному признаков. С ними не нужно было прибегать к Воле и Идее, но он открыл для себя новый вид самоутверждения: возможность показать свое настоящее лицо. Он стал предупреждать. Не всех, но тех лишь, о которых мог предположить, что у вновь найденного субъекта может достать воображения, чтобы если не поверить, то хотя бы выслушать, не прерывая воплями и попытками отделаться с помощью милиции.

Он нашел, что ему все-таки не хватает собеседника, и таким образом восполнял пробел. Иногда получалось. Особенной отметки заслуживает совсем недавний случай, когда он смог почуять сразу нескольких, по цепочке, одного за другим, и одному из них рассказал. Этот показался способным понять. Этому он даже продемонстрировал, как превращается сам Избранный в миг наибольшей концентрации Воли и Идеи, объект для которых выбрал совершенно произвольный. Он частенько стал практиковать подобное, просто чтобы убедиться, что его Воля не изменяет ему. Он и о своих дальнейших шагах поведал этому, белому как бумага от увиденного. Последнее время его обычная осторожность стала ему изменять. До нее ли Избранному — когда и Мир этот становился тесен.

Высшие уже дали намек: для Избранного готовится новое место, более значимое, более возвышенное. Место, где от его Воли будут зависеть многие Миры. Его чутье говорило ему об этом.

Но сперва — последнее испытание.

Что охрана откроет огонь без предупреждения, Михаил не ожидал, и первые две пули попали в цель, взбив у него на груди пуловер. Полыхнуло болью, дыхание зашлось. Он вскинул руки к шарфику, и вывернувший сбоку третий охранник, огромный, как стена, угостил его целой очередью. Монголоид Алана — это был он — жал на спуск, видя перед собой человеческую фигуру, а шесть пуль впились уже в трехголового чудовищного пса.