— Как думаешь, они подойдут достаточно близко? — спросила Рут, обняв Криса.

— Ты говоришь прямо как маленькая кровожадная воительница.

— Просто хочу от них избавиться, Крис. Меня уже тошнит от скопления народа. Надоело быть пленницей в этом здании.

— Сафдарам, по-видимому, недостает здравого смысла. Они — как голодные псы около черного хода мясной лавки. Не в силах уйти. Когда они исчезнут, — Крис пожал плечами, — все вернется в нормальную колею.

Нормальную? Интересно, а что Рут считает нормальным? Не хочет ли она уехать отсюда? Нет, вряд ли, им нравилось это место. Крис снова поглядел на морской форт, такой мрачный в вечернем тумане, невольно представляя себе, как оно будет выглядеть, когда работы закончатся.

Обняв жену, он посмотрел на море. Крис не видел сафдаров; он видел лишь собственную мечту о будущем. Это была хорошая мечта.

— Куча мала! — закричал Дэвид, когда Рут и Крис легли в фургоне на двуспальную кровать.

— Ш-ш-ш... — прошептала Рут. — Не забывай, здесь есть другие люди, которым хочется спать.

Крис улыбнулся.

— Значит, быстрая куча мала.

Дэвид прыгнул на Криса, слегка стукнув его головой по подбородку. Это была одна из самых любимых игр Дэвида. Куча мала. Она состояла в том, что Крис находился в самом низу, на нем была Рут, а уже на нее садился, вставал коленями или во весь рост Дэвид.

— Куча мала, — смеялся Дэвид. — Давай, мам! Теперь твоя очередь. А я сяду тебе на голову.

— Ну уж нет. Ты весишь целую тонну. Просто ляг папе на грудь, и мы все свернемся калачиком.

— Ладно. А можно мы оставим свет и поговорим, прежде чем выключим его?

— Свечку не выключают, а задувают.

Дэвид посмотрел на свечу, освещавшую спальню фургона желтым светом и наполнявшую ее странными зыбкими тенями.

— А когда у нас опять будет ликтричество?

— Скоро. На станции какая-то поломка. Когда починят, у нас снова будет электричество.

— И вода?

— Конечно.

— И тогда эти люди снова вернутся к себе домой?

— Обязательно. Это все временно.

Дэвид прижался головой к лицу Рут.

— А сейчас мы задуем свечу. Завтра очень много дел.

Мальчик обвил руку вокруг шеи матери и прильнул к ней.

— Тогда ладно... — сонно пробормотал он. — Я буду спать. Люблю тебя.

— Люблю тебя. — Рут наклонилась над столиком и задула свечку.

Им надо хорошенько выспаться. Потому что завтра предстоит сражение.

Через три часа Крис проснулся. Он лежал еще минут сорок, стараясь уснуть, а потом натянул кожаную куртку и вышел из фургона. Сделать это его заставило то же самое чувство, которое заставляет разглядывать покореженные машины на обочине шоссе.

Крис поднялся по лестнице на стену и выглянул наружу. В лунном свете, пробивавшемся сквозь туман, подходили они, один за другим выступая из темноты, что скрывала берег.

Сперва это были просто размытые очертания во мгле; Крис почти мог принять их за прогуливающихся ночью людей. Но по мере приближения фигуры обретали плотность, обнажая все больше и больше подробностей, и в конце концов он уже не мог обманывать себя, будто это человеческие существа.

С пересохшим ртом Крис высматривал на берегу сафдаров и, хотя нигде их не видел, все равно знал, что они поблизости. Наверно, сидят в своих странных позах индейских воинов где-нибудь дальше, в тумане.

К морскому форту медленно, полукругом приближались несчастные создания. Близнецы Фоксы, один — невообразимо жирный, второй — худой, как пугало; Уэйнрайт с грязной тряпицей, в которую превратился бинт, вокруг шеи и с темно-красными наростами, похожими на виноградные гроздья, свисавшими из глубокой раны на лице.

Крис застегнул молнию куртки до самого горла и обнял себя руками.

Теперь их было больше. Две дюжины мужчин и мальчик. Утонувшие или убитые — кто несколько часов, а кто и пятьдесят лет назад. Тела менялись с каждым часом. Могучая жизненная сила, которая гальванизировала их некогда умершую плоть, раздувала члены и искажала лица. Но происходили и еще худшие веши.

Крис закусил губу. Эти жуткие картинки были вроде бритвы, которая срезает внешний, цивилизованный слой того приятного обаятельного мистера Стейнфорта, который никуда не лез без очереди и не грубил старушкам (по крайней мере вслух); напрочь срезает весь искусственный вздор цивилизованного общества, обнажая первобытного человека. Человека, способного сделать что угодно с кем угодно, совершить любое зверство, лишь бы выжили его семья и он сам.

Приятные люди не убивают. Приятные люди не приносят в жертву то, что любят. Эту мысль внушил ему еще раньше Тони Гейтман. А что сделал бы мужчина две тысячи лет назад, столкнувшись вот с этим?

Крис знал. Тот мужчина пошел бы к жене и взял бы из ее рук маленького темноглазого мальчика; он нарядил бы его в лучшую одежду, сказал бы ему, что он такой замечательный, такой любимый; потом положил бы сына на камень, поднял бы бронзовый топор и...

Крис моргнул. По телу прокатился холодок. Чертов Тони Гейтман!