Ливингстону показалось, что выражение лица Филиппа изменилось. Теперь он выглядел уж не столько расстроенным, сколько раздраженным.

— А мне показалось, что тот обыск, который провели вчера ваши люди, был достаточно доскональным и тщательным.

— Видите ли, профессор Уиткомб, когда нам сообщают из госпиталя, что в организме пациентки обнаружены признаки яда, мы обязаны предпринять самое тщательное расследование по этому поводу. Кроме того, сегодня лаборатория больницы сообщила нам, что и в крошках бутербродов, найденных в кровати Пенелопы, также найдены следы мышьяка. Так что, если вы не возражаете, я бы предпочел осмотреть место происшествия лично.

— Конечно, к-к-конечно. — Филипп открыл дверь и позвал Эмму.

“Мне повезло”, — подумал Ливингстон: ни Уиткомб, ни Твайлер явно не намеревались сопровождать его в комнату Пенелопы. Комиссар поднялся по винтовой лестнице на второй этаж. Это далось ему нелегко, дыхание стало тяжелым и неровным.

Постеленный на лестнице ковер был порядком истерт, на стенах отсутствовали целые куски обоев.

Эмма заметила критический взгляд комиссара.

— Этот дом совсем уже почти развалился, — осуждающе проговорила она. — Херсел не хотела тут ничего улучшать при сэре Джилберте. Филипп же практически такой же: он совершенно не замечает того, что все вокруг него просто рассыпается по частям.

Поднявшись по лестнице до самого верха, они повернули направо. Первой шла Эмма.

— Все спальни находятся по правую сторону дома, — сообщила Хорн. — Первая на нашем пути — спальня леди Экснер, вторая — Филиппа, третья — гостевая спальня. Предпоследняя в коридоре — комната Пенелопы. Самая последняя дверь — туалет.

— Туалет?! — удивился Ливингстон. — Неужели даже у леди Экснер нет своего туалета в комнате?

— Нет, — коротко ответила Эмма, продолжая идти по коридору чуть впереди комиссара в направлении спальни Пенелопы. — Любой другой давно бы уже переоборудовал под туалет и ванную один из огромных стенных шкафов или же гостевую спальню, но то, что было хорошо для неприхотливого сэра Джилберта, оказалось подходящим и для его супруги. Для нее все это не так важно. Леди Экснер и Пенелопа не против того, чтобы пользоваться одним туалетом. Есть еще два туалета в другом крыле здания и еще два — на первом этаже, но функционирует фактически только этот. “Наша госпожа” наконец-то соизволила начать ремонтные работы в доме, но до их завершения, наверное, пройдет еще несколько месяцев.

Они вошли в комнату Пенелопы и остановились на пороге. Кровать была убрана. Багаж, который обитательница намеревалась взять с собой на корабль, лежал в одном из углов. Из платяного шкафа торчали кончики каких-то частей женского туалета. Ливингстону вдруг показалось, что он попал в брошенный магазинчик подарков: по всей комнате были раскиданы разных размеров и форм плюшевые мишки. С порога комнаты были прекрасно видны кровать и ночной столик рядом с ней.

Ливингстон сделал шаг обратно в коридор.

— Так вы говорите, что во время нашей здесь встречи с бывшими выпускниками колледжа, любой, кто пожелал бы сходить в туалет, должен был бы подняться сюда и идти в конец этого коридора? — Комиссар ткнул пальцем вправо от комнаты Пенелопы.

— Именно так, сэр. Смешно, не правда ли? Вы, наверное, знаете, как дорого стоит это имение. Одна гостиничная компания до сих пор упрашивает леди Экснер продать хотя бы половину дома. В общем, она заработала бы таким образом большие деньги, на которые можно было бы все тут отремонтировать должным образом и радоваться жизни в чистоте и уюте. Но ей этого не надо, как и Филиппу. Он такой же! Он только и думает о своем саде! Хотя, должна признать, что с годами Филипп все же начинает в большей степени осознавать необходимость комфорта.

— Что ж, в этом он прав. — Ливингстон вернулся на несколько шагов назад, потом пошел по коридору мимо комнаты Пенелопы так, точно он направлялся в сторону туалета. Комиссар давно знал, что проходящий мимо открытой двери человек, повинуясь инстинкту, неизменно заглядывает в эту дверь. А это значит, что все, кто были здесь в воскресенье, захотели вдруг пойти в туалет, могли видеть украденные Пенелопой “вкусняшки”, сложенные на ее ночном столике у кровати. Комиссар быстро осмотрел комнату и вернулся вниз. При этом он уже был абсолютно уверен в том, что знает, как все могло быть сделано. Однако это никак не продвинуло его к установлению причин происшедшего.

Когда Ливингстон вновь оказался на террасе в обществе Филиппа и Вэл, он тут же понял, что в его отсутствие они ссорились по какому-то поводу. Обычно бледное лицо Филиппа приобрело пурпурный оттенок, он страшно хмурился, что делало его лоб еще более морщинистым и подчеркивало и без того постоянно присутствовавшее на лице профессора выражение некоей научной сосредоточенности. “Правда, сейчас, — решил Ливингстон, — он похож, скорее, не на сосредоточенного, а на очень рассерженного научного работника. Или же просто таковым прикидывается”.

Валери Твайлер рассерженной не выглядела. Скорее была просто на взводе. Сидела она, подавшись всем телом вперед, сцепив руки, неотрывно глядя в глаза Уиткомба. Она как бы даже и не заметила возвращения комиссара и проговорила:

— Филипп, дорогой мой. Я представляю, насколько это должно быть ужасно и отвратительно для тебя, но ты должен все же признать, что все это вполне так могло и быть. Вместо того чтобы заставлять Ливингстона вести все эти бесперспективные поиски потенциального убийцы, мы должны просто-напросто покончить со всей этой чушью самым решительным и скорым образом.