— Что такое, что такое? — закудахтала Лилия Аркадьевна, старая крашеная курица. — Не волнуйтесь, Артур, это вредно… — И мне: — В чем дело, гражданин? — Я не обратил внимания. — Артурчик, так это наверняка к Фаддею Петровичу, ха-ха, — отмахивала белесо-жирноватыми руками. — Вы же к нему? Фаддей Петрович у себя. — И указала на теплицу, светлеющую стеклом за кустарником.

Я шаркнул ногой и пошел по тропинке. Приближаясь к знакомой мне теплице, я обнаружил странное захламление в её окрестностях. Банки-склянки-жестянки — как осколки от пищевых снарядов. Не здесь ли проходит линия фронта между новым миром и старым?

Я оказался недалек от истины. В теплице был устойчивый запах перегноя. На грядках тлели мертвые цветы. Что за перемены в раю? И словно услышав этот мой душевный вопрос, в углу случилось некое телодвижение — и перед моими изумленными глазами предстал ханыга в облике… Фаддея Петровича. Я сел, потому что стоять мне не позволила совесть.

— Кто тут? — прохрипел бывший дипломат. — Я просил… меня не беспокоить. Basta!

— Фаддей Петрович, что это с вами, дорогой? — не сдержал я нервного смешка. — Что случилось?

— А то! — икнул. — Протест!..

— Протест? Против чего?

— Против всего… этого… — Махнул рукой в сторону дома. — И того тоже. — Плюнул на себя. — Пппьешь?

— Пью, — сказал я по такому случаю.

— А этот… Артур-р-рчик не пьет, — проговорил, как выматерился по-черному. — Не пьет, здоровье бережет, дурак… — Вытащил бутыль с малиновым самогоном. — Из уважения, говорит, к жене и вашей дочери, будущей матери моих детей. Тьфу!

— Так это супруг Ирэн, как я понимаю?

— Совершенно верно, молодой человек… — Неверной рукой разлил пойло по стаканам. — Спелись они там… А я спился в знак протеста.

Я покачал головой. Воистину русский человек — загадка природы. Кто мог подумать всего полгода назад, что затюканный бывший атташе способен на сопротивление. По форме странной, но по сути — верной. Хотя что-то, видимо, подвигло Фаддея Петровича на этот подвиг?

— Ну-с, за нас, свободных от ига иродового племени, — и плеснул в себя стакан.

И пока он заглатывал разбавленную радость жизни, я тоже выплеснул стакан. В цветочный сухостой.

Потом мы занюхали рукавами, каждый своим, и уставились. Друг на друга. Лицо моего собутыльника обмякло; так обмякает воздушная гондола на земле, когда в неё пытаются без особого успеха нагнать горячего воздуха.

— Извините, мы, кажется, знакомы? — осторожно поинтересовались у меня. — Знаете, хорошая память… зрительная… но…

Я напомнил. О пельменях. И медной солдатской пуговице, мною прокушенной. Фаддей Петрович просиял: ба, Александр, по батюшке Александрович, по фамилии Александров. Как же, как же, помнит, помнит. Какая нелегкая занесла меня снова в этот чертополошный край? Я ответил. Фаддей Петрович в глубокой задумчивости наполнил стакан бурдой.

— Комиссия-комиссия! Сколько их было. Уж больше двадцати лет прошло. Не помню.

Я накрыл ладонью наполненный стакан.

— Надо вспомнить, Петрович.

— Саша, — укоризненно проговорил мой собутыльник. — Вы травмируете мою психику. Так я и маму родную не вспомню.

Я вынужден был убрать длань с напитка богов и бомжей.

— Фамилия такая. Обыкновенная. Типа Иванов…

Бывший дипломат наморщил лоб, будто собственную задницу во время утренней физзарядки в дощатом хез тресте, что за огородом. Потужился, бормоча разнокалиберные имена; устал.

— А более ничего, Александр? Наводящего? — и снова заглотил горе. Бррр! Из старых запасов. Знаешь, почему пил? Жил с перепуганной душой. От страха и пил.

— А сейчас-то?

— От радости. Все, нет страха. Ничего не боюсь. Саша, веришь?

— Верю, — задумался я, решаясь дать дополнительную вводную для памяти бывшего атташе. — Фаддей Петрович, вы меня правильно поймите, но в те времена… ваша супруга, так сказать, имела честь, так сказать, не совсем вам принадлежать… — Тьфу, и это мое разительное жало? Что со мной? Наверное, слишком нервничаю. Так бывает, когда нервничаю, или шучу удачно, или говорю комплименты. Как в данном случае. Потому что чувствую, ещё усилие и…

— Не понял, — икнул бывший дипломат, а ныне свободный гражданин мира. — Ты про что, сынок, что епалась? Так это я знаю. У неё же специальная… записная… — И недоговорил. Мы снова уставились друг на друга. Погоди-погоди, Александрыч, у неё же все как в бухгалтерии. Где, когда, с кем и как… Это что-то… Я три дня и три ночи читал. От корки до корки. Полюбопытствовал. Когда они к этому Артур-р-рчику в Тамбовскую область у мамани благословения…

— Где? — тихо спросил я, словно боясь испугать удачу.