— Эт' точно, сына, клин клином вышибают.

Вот что делает с простым русским человеком капиталистический образ жизни. Хворает он от него. И телом, и душой. Травится заморскими трюфелями и прочими кормовыми, продержанными с полста лет подачками.

— Кото! Плесни Емельичу для бодрости духа, — попросил я. — Это дед Емеля, ударник частного строительства, — и показал рукой окрест. — Прошу любить и жаловать.

— А чего жалуете, батоно? — засуетился человек в галифе, прекратив ими отмахивать дым и раздувать пламя. — Нашей горькой? Или «Наполеону»?

— Нашу-нашу, братки, — уксусно сморщился старик. — От чужого того… несет, как куренка.

— Садитесь, дедушка, — предложила Лада.

— О, тута девицы-красавицы? Добре-добре…

Я понял, что процесс пошел. И мое присутствие пока не обязательно. Я переоделся в спортивный костюм и, когда появился перед праздным людом, то был встречен восторженными воплями.

— О Космонавт-Космонавт, — кричал Емельич. — Счастливого полету! Кажется, он уже частично вылечился. Его поддержал Котэ:

— Я — Земля! Я своих провожаю питомцев!

Петь ему в хоре имени Пятницкого. Его, моего друга, поддержал Панин:

— Все бортовые системы функционируют нормально. Даю отсчет: девять, восемь, семь…

И почему мой друг не работает в ЦУПе? Его поддержали девочки:

— … шесть, пять!.. Саша, мы с тобой!.. Маргоша, пиши репортаж! Ур-р-ра!.. Три, два, один! Старт!

О, только не девицы-красавицы на орбите. Их поддержал Педро:

— Гав-гав! Поехали!..

Я отмахнулся и покинул шумное, галдящее общество. Под овацию, ор и лай. Такому запуску позавидовал бы любой ныне здравствующий астронавт.

Я поступил совершенно правильно. Нет событий, способных мне помешать уйти на орбиту ушу. Разве что производственная командировка в знакомый край. Если выражаться высокопарно, дисциплина и трудолюбие — вот залог побед «тигра» в будущих схватках с прочим зверьем в человеческом обличье.

И поэтому мой бег был привычен, ровен и спокоен. То первое, полуобморочное утро кажется кошмарным сном. Воистину произошло чудесное воскресение из пепла. И теперь — ровный полет по асфальтированной орбите тропинки. «На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы». Я чувствовал, как великолепно функционируют все мои бортовые системы. Так что можно улетать к звездам, где ждут тернии.

Вспаханное поле, мелькающее за деревьями и кустарниками, было похоже на панцирь гигантской черепахи. Может, и вправду земля держится на трех трудолюбивых земноводных? Или все-таки наш шарик — шарик в рулетке Всеобщего Мироздания? Вертится он до поры до времени по чьей-то прихоти, и мы на нем вместе с ним, самоуверенно считая себя властелинами миропорядка. А на самом деле — мелочь брюхатая, соринка космическая, эфирное недоразумение. Это я не про себя, это я про все человечество. М-да.

Тут я, оступившись, вернулся на грешную землю. Нет, философские витания не про твою светлую личность, Александр. Будь проще, боец, и народ встретит тебя здравицами, песнями и плясками на погосте Красной площади.

Однако, закончив десятикилометровый полет, я не торопился к законопослушному, праздношатающемуся люду. Меня ждала любимая, ободранная мною же сосна. На вытоптанной полянке. Какое счастье, что встречаются ещё на планете укромные уголки, где можно напрямую пообщаться с природой, матерью, повторю, нашей.

Я обнял корабельный ствол, нагретый за день, как всегда ощущая телом живительные его токи. Ветер гулял по макушкам деревьев, и моя сосна пела от напряжения скрипучим баском. Я подпевал ей. Мысленно. Задрав голову к темнеющему небу:

…Мое возвращение на огород оказалось на удивление не замеченным. От меня отмахнулись, как от пришельца, мол, шляются тут всякие, мешают культурно отдыхать. Я был чужим на их празднике жизни. И у своей картофельной грядки.

Чертыхнувшись, удалился к колодцу для водных процедур. Хотя я прекрасно понимал друзей — теплый предмайский вечерок, тлеющий угольками костерок, уютно-домашний дымок, вкусный шашлычок, девичий смешок, собачий, нервный зевок да бедовый дедок!..

Зависть, дружок, зависть. Как хочется этих простых, мирских радостей: хряпнуть стаканище горькой, родной, кизяковой да закусить жареным барашком на ребрышке, да с малосольными трюфелями, да со сладким лучком-с! Е'ушу! Ничего нельзя. Кроме каши «Геркулес» и духовноподъемного состояния.