СОН

Давненько не бывал я в стороне родной...

Но не нашел я в ней заметной перемены.

Все тот же мертвенный, бессмысленный застой

– Строения без крыш, разрушенные стены,

И та же грязь, и вонь, и бедность и тоска!

И тот же рабский взгляд, то дерзкий, то унылый...

Народ наш вольным стал; и вольная рука

Висит по-прежнему какой-то плеткой хилой.

Все, все по-прежнему... И только лишь в одном

Европу, Азию, весь свет мы перегнали...

Нет! Никогда еще таким ужасным сном

Мои любезные соотчичи не спали!

Все спит кругом: везде, в деревнях, в городах,

В телегах, на санях, днем, ночью, сидя, стоя...

Купец, чиновник спит; спит сторож на часах,

– Под снежным холодом и на припеке зноя!

– И подсудимый спит, и дрыхнет судия;

Мертво спят мужики: жнут, пашут - спят; молотят

Спят тоже; спит отец, спит мать, спит вся семья..

Все спят! Спит тот, кто бьет, и тот, кого колотят!

Один царев кабак - тот не смыкает глаз;

И, штоф с очищенной всей пятерней сжимая,

Лбом в полюс упершись, а пятками в Кавказ,

Спит непробудным сном отчизна, Русь святая!

Пожалуйста, извини меня; я не хотел послать тебе такое грустное письмо, не насмешив тебя хоть под конец (ты, наверное, заметишь несколько натянутых рифм: "молотят - колотят...", да мало ли чего). Когда я напишу тебе следующее письмо? И напишу ли? Что бы со мной ни было, я уверен, ты не забудешь твоего верного друга А. И.

P. S. Да, наш народ спит... Но, мне сдается, если что его разбудит - это будет не то, что мы думаем".

Дописав последнюю строку, Нежданов бросил перо и, сказав самому себе: "Ну - теперь постарайся заснуть и забыть всю эту чушь, стихотвор!" - лег на постель... но сон долго бежал его глаз.

На другое утро Марианна разбудила его, проходя через его комнату к Татьяне; но он только что успел одеться, как она уже вернулась снова. Ее лицо выражало радость и тревогу: она казалась взволнованной.

– Знаешь что, Алеша: говорят, в Т...м уезде - близко отсюда - уже началось!

– Как? Что началось? Кто это говорит?

– Павел. Говорят, крестьяне поднимаются - не хотят платить податей, собираются толпами.

– Ты сама это слышала?

– Мне Татьяна сказывала. Да вот и сам Павел. Спроси у него.

Павел вошел и подтвердил сказанное Марианной.

– В Т...м уезде беспокойно, это верно!
– промолвил он, потряхивая бородкой и прищуривая свои блестящие черные глаза.
– Сергея Михайловича, должно полагать, работа. Вот уже пятый день, как их нету дома.

Нежданов взялся за шапку.

– Куда ты?
– спросила Марианна.

– Да... туда, - отвечал он, не поднимая глаз и сдвинув брови.
– В Т..ий уезд.

– Так и я с тобой. Ведь ты меня возьмешь? Дай мне только большой платок надеть.

– Это не женское дело, - сумрачно промолвил Нежданов, по-прежнему глядя вниз, точно озлобленный.

– Нет... нет! Ты хорошо делаешь, что идешь, а то Маркелов счел бы тебя за труса... И я иду с тобой.

– Я не трус, - так же сумрачно промолвил Нежданов.

– Я хотела сказать, что он нас обоих за трусов бы принял. Я иду с тобой.

Марианна отправилась за платком в свою комнату, а Павел произнес исподтишка и как бы втягивая в себя воздух: "Эге-ге!" - и немедленно исчез. Он побежал предупредить Соломина.

Марианна еще не появилась, как уже Соломин вошел в комнату Нежданова. Он стоял лицом к окну, опершись лбом о руку, а рукой о стекло. Соломин тронул его за плечо. Он быстро обернулся. Взъерошенный, немытый, Нежданов имел вид дикий и странный. Впрочем, и Соломин изменился в последнее время. Он пожелтел, лицо его вытянулось, верхние зубы обнажились слегка... Он тоже казался встревоженным, насколько могла тревожиться его "уравновешенная" душа.

– Маркелов таки не выдержал, - начал он.
– Это может кончиться худо; для него, во-первых... ну, и для других.

– Я хочу пойти посмотреть, что там такое...
– промолвил Нежданов.

– И я, - прибавила Марианна, показавшись на пороге двери.

Соломин медленно обратился к ней.

– Я бы вам не советовал, Марианна. Вы можете выдать себя - и нас; невольно и безо всякой нужды. Пускай Нежданов идет да понюхает немножко воздух, коли он хочет... и то немножко!
– а вы-то зачем?