Шрифт:
– Ложиться спать! – сказал папаша Патрисио, указывая на мою комнату.
– А полиция?
Он нахмурил брови. Это слово явно не понравилось трактирщику.
Я смотрел, как он переминается с ноги на ногу. От него пахло потом, от красного испанского вина на губах запеклась лиловатая пена.
Наверное, Патрисио подумал, что все равно карабинеры каждое утро являются на пляж и заходят в таверну пропустить по стаканчику.
– Manana...
"Маньяна", то есть, завтра поглядим... В Испании не торопятся... В этой стране живут все еще былым величием, головокружительные скорости прогресса так и не затронули здешних людей.
Я в последний раз поглядел на женщину в монашеской постели. Вместо подушки голова ее покоилась на длинных белокурых волосах. Она походила на фею из сказки, в нежном лице словно скрывалась какая-то тайна...
Я с трудом отвел взгляд от ее лица. Я мог бы смотреть так на нее всю ночь напролет, как гениальный скульптор глядит на мраморное изваяние, вышедшее из-под его руки.
"Маньяна!"
Да, завтра... завтра, может быть, я все узнаю о ней...
2
Мне долго не удавалось заснуть. С пляжа то и дело доносился лай хозяйского пса по кличке Трикорнио. Он лаял на рыбацкие катера. Их огоньки вдали сливались в одну светящуюся полосу.
Я никак не мог успокоиться. У себя, в своей темной комнатке, заново переживал события этой ночи... Сон никак не шел ко мне.
В голове все время прокручивались одни и те же сцены, образы. Они не исчезали, даже если я открывал глаза, и продолжали жить во мне. Я видел светящийся треугольник фар, серую дорогу, ряды мастиковых деревьев и ясно различимый силуэт, кинувшийся мне наперерез. Я тогда и опомниться не успел... Всю свою волю я направил на то, чтобы резко затормозить, невероятным напряжением мускулов воспротивиться неизбежному. Я снова чувствовал удар... И опять в мятущемся сознании, причиняя адские муки, возникал вопрос: что с ней?
Разбитый скрипичный футляр... И всякие мелочи, на которые я тогда и внимания не обратил. Но они тоже остались у меня в памяти и теперь, в густой темноте вдруг появились перед глазами... Я видел разбросанные по асфальту ключи, обрывки струн... Красную подкладку футляра...
Наконец я стал засыпать, погрузился в глубокий сон, сквозь который урчало Средиземное море.
Утром, как обычно, меня разбудили ретивые слуги. Их было трое. Неряха Техеро, ныряльщица Пилар и Пабло, дурачок-подросток, который делал всего понемногу, но в основном утихомиривал папашу Патрисио, когда тот слишком злоупотреблял мансанильей.
На заре все трое убирались в столовой и распевали душераздирающие фламенко, от которых я всегда спасался на пляже. В то утро, едва открыв глаза, я понял, что беспокойство мое за ночь не иссякло. Снова начали одолевать всякие тревожные мысли.
Я соскочил с кровати и босиком кинулся в комнату незнакомки.
Трое слуг с удивлением уставились на меня: они еще ни о чем не знали.
– Amigo? [3] – поинтересовался Техеро.
– Да...
Я толкнул дверь.
3
Друг (исп.).
Она уже проснулась. Сидела на кровати, прислонившись к побеленной стене спиной, и разглядывала царапины на руках.
Услышав стук открываемой двери, она подняла голову, и в первый раз я увидел ее глаза.
Какого-то рыжеватого цвета со множеством золотистых прожилок. Умные глаза на красивом лице – похоже, природа ей ни в чем не отказала!
Она смотрела на меня. Наверное, не понимала, почему в эту крошечную комнатку вдруг ворвался какой-то человек в пижаме. Я улыбнулся ей, не зная, с чего начать.
И, конечно, сразу же сморозил глупость.
– Вы хорошо спали?
Она не ответила. Горящие глаза словно проникали до самых потаенных глубин моей души. В них читалось явное желание понять, что происходит.
– Я... Это я случайно наехал на вас ночью... Как вы себя чувствуете?
Я вдруг сообразил, что обращаюсь к ней по-французски, и она, скорее всего, не понимает.
В дверном проеме застыли слуги, с удивлением воззрившись на постоялицу, которую до сих пор не видали. Тупое, бледное лицо Пабло начало действовать мне на нервы. Я ногой захлопнул дверь. Солнце проникало через слуховое окошко над головой девушки в комнату. При свете дня ее кожа словно сняла. Я никогда еще не видел такой гладкой кожи, так и хотелось прикоснуться к ней – до того она казалась нежной и теплой.
Я присел на кровать.
– Можно?
Девушка все еще не спускала с меня свой взгляд дикарки, но волнение в ней понемногу улеглось, и теперь она, как видно, чуть успокоилась.
– Что со мной случилось?
Я чуть не подскочил. Она говорила по-французски без всякого акцента.
– Вы француженка?
– Француженка?
Она задумалась, будто не до конца понимая смысл этого слова.
И чуть кивнула головой.
– Да... Француженка...
Наверное, ночью от удара моя собеседница потеряла память. Я снова встревожился.