– Чего это?
– и Петр Саввич улыбается, наверное по-смешному что. И тот, что пониже, чернявый:

– Слушайте. У вас сидит один политический. Петр Саввич огребал скорей улыбку, еле собрал лицо в хмурость.

– Ну-с... не один, - сказал Петр Саввич и поскорей допил стакан.

– Так вот: нужно сделать полет. Не бойтесь, никто ничего знать не будет. Вы можете, он сидит в третьем корпусе. Скажите, сколько вы тысяч хотите.

– Это что то есть... тысяч?
– и Петр Саввич уперся из-под бровей глазами в чернявого.

– Господин Сорокин, - говорил ровным голосом чернявый, - мы вам можем за это дать так, что вы вовсе можете уехать, хоть за границу, и мы даем вам паспорт, и можно жить, где хотите и как хотите. Можете в деревне себе малый маентех справить, ну, домик. Вас все равно выбросят со службы, это мы знаем, - и все говорит и наливает чай, и варенья спросил тот, что повыше, русая бородка. Петр Саввич молчал, сердито глядел в глаза чернявому.

"Черт их, кто такие", - думал Петр Саввич, вспомнил, что револьвер-то оставил, висит на гвозде на белой стенке, кобура на ремне.

– Вы будете совсем свободный человек и дочери можете помочь. Понимаете - в случае чего. У ней ребенок будет. А зять ваш...

Петр Саввич вдруг дернулся:

– Это как то есть зять!

– Не кричите, а можно тихо и весело все говорить. Зять ваш мерзавец, вы же к нему даже в гости...

Петр Саввич вдруг замотал вниз головой - хмель вышел было, а сейчас наплыл в голову, Петр Саввич покраснел, вспотел даже - шатал опущенной головой, бормотал:

– Вот и люди знают - подлец он, подлец он есть. Святое слово ваше подлец.

– А вы ее можете к себе взять!
– басовито заговорил что с бородкой. Нет! И самому-то скоро в сторожа, что ли, ведь выкинут, через месяц, ну два, - выкинут. Вот уже в общую казарму перевели, небось?

Петр Саввич плохо слушал, что говорил с бородкой. Он глядел в сальные пятна на скатерти и думал, как бы этак, верно ведь, пришел этак к зятю: "А ну, Грунечка, может, ко мне? Погостить? А ну, собирайся-ка". Он - "что? куда?" - "К отцу! Погостить!" Почему нельзя? Очень даже просто. А потом назад - а ну-ка! Зови, зови! Беречь не умел, а ну-ка шиш, вот эдакий, - и Сорокин сложил толстыми пальцами шиш и крепко стукнул по краю стола.

– Не хотите?
– спросил чернявый.
– Вы испугались?

– Я испугался?
– вдруг выпрямился Петр Саввич.
– Это я-то? А пусть его идет ко всем шутам. Скажи, квартальный, генерал какой!

– Если согласны, то сколько?
– чернявый навел глаза, и Петр Саввич заморгал бровями, чтоб собрать ум.

– Пять тысяч хотите?

Петр Саввич вдруг повернулся боком на стуле, хлопнул тяжелой ладошкой по столу.

– Десять!

Он глядел в сторону, все еще моргал бровями и выпячивал губы.

– Слушайте, ребятки, - вдруг наклонился к столу Петр Саввич, он улыбался, и глазки сощурились как на солнышке, - давайте вы мне, ребятки, одну тысячку... да нет! Просто хоть пять катерин мне дайте, и я вам что-нибудь другое. Мне много не надо, не дом строить. А? Ей-богу! Нет? Ну так я пойду!

И Сорокин хотел подняться. Чернявый прижал его руку к столу.

– Выйдете после нас. И подумайте. Завтра в шесть вы можете быть в парке. Мы вас найдем. Только ежели вы чуть что... Ну то-то, вы знаете, конечно, с кем тут есть дело.

И чернявый вдруг улыбнулся белыми зубами и так чего-то ласково.

– Подумайте, - говорит, - вы старый человек, а товарищ наш молодой, и ему, может, придется... Ну так вот, - и он трепал Петра Саввича за руку, и Петр Саввич, сам не знал с чего, все улыбался, пока они расплачивались. И муть рябила в глазах, и все люди будто на ходу через частокол - мельтешат вроде.

– Не придет он, - говорил Алешка дорогой из чайной.

– А если спросит десять тысяч, где возьмем? Ты Левку спрашивал?
– Кнэк шагал аккуратно через лужи, глядел под ноги.

– Левка говорит - тысяча, пай мой, я не идейник, я говорил, что иду на дело, а заработаю - еду учиться, в Цюрих, что ли.

– Грузины уже уехали?

– Вчера уехали. Все, понимаешь, уехали домой.

– Ведь не можно, не можно, чтоб за пять этих тысяч вешали человека, прошептал Кнэк.
– Не можно, не можно! Я все одно дам ему знать, что товарищи работают для него. Завтра надо, чтоб были еще пять тысяч.

– У его отца спросить?
– вдруг остановился Алешка.
– А вдруг старик совсем не придет? Кнэк дернул его за рукав.