Ему толковали:

– Тифом! Тифом брюшным. А он отмахивается:

– Брюшным... Ой, не могу! Вот сказал... Брюшным!

И хлопал себя по животу. Его снова бил смех, как будто хотелось нахохотаться за весь строгий месяц.

А теперь он сидел за столом и недоверчиво и строго тыкал Вавича глазами. Вавич долго закуривал, чтоб растянуть время. Старик оглянулся, а Вавич пружинисто вскочил и бросился за пепельницей. Сел аккуратненько. Думал: "что б сказать?" - и не мог придумать. Вдруг старик откинулся на спинку стула, и Вавич дернулся, - показалось, что смотритель хочет что-то сказать. Виктор предупредительно наклонился. Смотритель ткнул глазами.

– Нет, нет. Я ничего. Курите, - помолчал, вздохнул и прибавил: молодой человек.

Груня не шла, и Вавич подумал: "А что, как ее дома нет?" Надо начинать. И начал:

– Ну как у вас, Петр Саввич, все спокойно?

– У нас?
– переспросил старик и недоверчиво глянул - к чему это он спрашивает.
– Нет, у нас никаких происшествий не случалось, - и стал перебирать бахромку скатерти, глядя в колени.
– Бежать вот только затеяли двое, - глухо вздохнул смотритель.

– Кто же такие?
– с оживлением спросил Виктор, как взорвался. Уставился почтительно на Петра Саввича.

– Дураки, - сказал смотритель. Оперся виском на шашку и стал глядеть в окно.

– Подкоп?
– попробовал Виктор.

– Нет, пролом. Ломали образцово, могу сказать. И все же засыпались.

– Теперь взыскание?

Смотритель глянул на Вавича. Вавич опустил глаза. Стал старательно стряхивать пепел. И вдруг старик рявкнул громко, как сорвавшись:

– Надавали по мордам - и в карцер. А что судить их? Я дуракам не злодей.

В это время на заднем крыльце стукнули шаги. Виктор узнал их: "дома, дома!" Старался всячески запрятать радость. Но покраснел. Он слышал, как за ним легко стукали Грунины туфли, и Виктор спиной видел, как движется Груня. Вот она брякает умывальником. Теперь, должно быть, руки утирает. Вот она идет к двери. И только когда она шагнула за порог, Виктор встал.

Груня

ГРУНЯ была большая, крупная и казалась еще толще от широкого открытого капота. Она несла с собой свою погоду, как будто вокруг нее на сажень шла какая-то парная теплота, и теплота эта сейчас же укутала Вавича. Груня улыбалась широко и довольно, как будто она только что поела вкусного и спешила всем рассказать.

– Удрали?
– смеялась Груня, протягивая полную руку. Рука была свежая, чуть сырая.

– Ей-богу, в отпуск.

– Без билета! Вот честное слово! Врете?
– И она глянула так весело Виктору в глаза, что ему захотелось соврать и сказать, что без отпуска.

– Собирай, собирай на стол, Аграфена, - буркнул старик. Груня повернулась к двери.

– Разрешите вам помочь?
– И Вавич щелкнул каблуками. Он не мог остаться, он боялся выйти из этой теплой атмосферы, что была вокруг Груни, как бывает страшно вылезти из-под одеяла на холодный пол. В кухне Груня нагрузила его тарелками.

Она считала: Раз!
– и смеялась Вавичу: Два!
– и опять смеялась.

Перед обедом смотритель встал и шагнул к образу. Поправил портупею. Он стоял перед образом, как перед начальством, и громким шепотом читал молитву, слегка перевирая.

– Очи всех натя, Господи, уповают, - читал смотритель, - а ты даеши им пищу, - и за этим послышалось: "А я делаю свое дело. Потому что нужно".

Груня и Виктор стояли у своих стульев. Груня смотрела, как дымят щи, а Виктор почтительно крестился вслед за смотрителем.

Когда смотритель обедал, он садился спиной к окнам, спиной к тюрьме, чтоб эти полчаса не смотреть на кирпичный корпус с решетками. Он всегда смотрел: смотрел на окно, на тюремный двор. И говорил про себя: "Смотритель - и должен, значит, смотреть. Вот и смотрю".

Только за обедом он отворачивался от окон, но чувствовал (он всегда это чувствовал), как там за спиной распирает арестантская тоска тюремные стенки, жмет на кирпич, как вода на плотину. И ему казалось, что он сейчас за обедом, пока что, спиной подпирает тюремные стены.

Груня подала первую тарелку отцу.

Смотритель налил из расписного графинчика себе и Вавичу.

Виктор каждый раз не знал: пить или нет?

"Выпьешь - подумает: если с этих пор рюмками, так потом бутылками". Не пить - боялся бабой показаться.

Смотритель каждый раз удивленно спрашивал:

– Не уважаете?
– И опрокидывал свою рюмку. Вавич торопливо хватал свою и впопыхах забывал закусывать.

Смотритель ел наспех, как на вокзале, и толстыми ломтями уминал хлеб, низко наклоняясь к тарелке.

Груня ела весело, как будто она только того и ждала целый день - этой тарелки щей. Улыбалась щам и, как радостный подарок, стряхивала всем сметаны столовой ложкой.

– Ой, люблю сметану, - говорила Груня и говорила, как про подругу.