— Обратите внимание на зубчатые капители… — прошептал он.

— Фу! — сказала Джил.

— Ш-ш-ш! — сказала им стоявшая рядом маленькая загорелая женщина.

Позднее, когда они шагали обратно к своему отелю, Рендер спросил:

— Ну, как Винчестер?

— Все хорошо.

— Рада?

— Рада.

— Значит, можем вечером уехать.

— Идет.

— В Швейцарию…

— А может, мы все же потратим день-другой на осмотр старых замков? В конце концов, они же сразу через Пролив, а пока я буду осматривать, ты можешь попробовать все местные вина…

— Ладно.

Она посмотрела на него с некоторым удивлением.

— Что? Никаких возражений? — Она улыбнулась. — Где твой боевой дух? Ты позволяешь мне вертеть тобой?

— Когда мы галопом неслись по утробе этого старинного храма, я услышал слабый стон, а затем крик: "Во имя Господа, Монтрезор!" Думаю, это был мой боевой дух, потому что голос-то был мой. Я отрекаюсь от этого der geist, der stets verneint. Pax vobiscum! Давай поедем во Францию. Alors!

— Дорогой Ренди, это всего на пару дней…

— Аминь, — сказал он, — хотя я уже навострил лыжи.

Они уехали. На третий день утром, когда она заговорила о замках в Испании, он вслух принялся размышлять, что тогда как психологи, напившись, только злятся, психиатры, напившись, злятся и ломают вещи. Приняв это как завуалированную угрозу веджвудскому фарфору, который она коллекционировала, Джил согласилась с его желанием кататься на лыжах.

"Простор!" — чуть было не выкрикнул Рендер.

Кровь стучала в висках. Он резко наклонился и свернул влево. Ветер бил в лицо, жег и царапал щеки душем ледяных кристаллов.

Он был в движении. Мир кончился в Вайсфлойхе, и Дорфтали лежал далеко внизу от этого портала.

Его ноги были двумя мерцающими реками, несущимися по твердым, изгибающимся плоскостям; они не мерзли на ходе. Вниз. Он плыл. Прочь от всего мира. Прочь от удушающей нехватки страстей, от избалованности благополучием, от убийственной поступи натужных развлечений, борьбы со скукой, как с Гидрой.

Летя вниз, он чувствовал сильное желание оглянуться через плечо, не создал ли мир, оставшийся позади, грозное воплощение его самого, тень, которая гонится за ним, Рендером, чтобы поймать и утащить обратно в теплом и хорошо освещенном гробу в небо, где он будет лежать, отдыхать и беседовать, тень с алюминиевым приводом, управляющим его волей, и с гирляндой переменных токов, успокаивающих его дух.

— Я тебя ненавижу, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, и ветер унес его слова; затем он засмеялся, потому что всегда анализировал свои эмоции, как самые важные проявления рефлексов, и добавил: — Беги, Орест, безумец, преследуемый фуриями…

Через некоторое время склон стал более пологим. Рендер достиг низа трассы и остановился.

Он закурил и пошел обратно на вершину, чтобы снова спуститься вовсе не по терапевтическим причинам.

Вечером он сидел перед камином в большом помещении, чувствуя, как тепло пропитывает его усталые мышцы. Джил массировала ему плечи, пока он разгадывал пламя по Роршаху. Он потянулся за блестящим стаканчиком, был остановлен звуком голоса, донесшегося откуда-то через холл Девяти Сердец.

— Чарльз Рендер? — произнес голос (только это прозвучало как "Шарз Рандер").

Его голова тут же дернулась в том направлении, но в его глазах плясало остаточное видение пламени, и он не мог распознать источник зова.

— Морис? — спросил он. — Бартельметц?

— Угу, — пришел ответ, и затем Рендер увидел знакомое лицо, посаженное прямо на плечи, и красный с синим мохнатый свитер, безжалостно натянутый на винный бочонок. Человек пробивал себе путь в их направлении, ловко обходя разбросанные лыжные палки, сваленные в кучу лыжи и людей, которые, подобно Джил и Рендеру, пренебрегали стульями.

— Вы еще больше потолстели, — заметил Рендер. — Это нездорово.

— Вздор, это же мышцы! Ну, как вы, что у вас нового? — он посмотрел на Джил, и она улыбнулась ему.

— Это мисс ДеВилл, — сказал Рендер.

— Джил, — уточнила она.

Он слегка поклонился и, наконец, выпустил большую руку Рендера.

— …А это профессор Морис Бартельметц из Вены — стойкий последователь всех форм диалектического пессимизма и весьма замечательный пионер нейросоучастия, хотя, глядя на него, об этом не подумаешь. Я имел счастье быть его учеником.