Она пожала плечами, кивнула мне, и аббат увел меня.

Отведенная мне спальня находилась на втором этаже, почти в конце коридора.

– - Это здесь, -- сказал аббат, отворив дверь просторной комнаты, освещенной пламенем большого очага: -- Боже правый! Для вас и огонь зажгли!.. Вы, может быть, и без него обошлись бы... правда, здешние ночи очень сырые, а лето в этом году необычайно дождливое...

Он подошел к огню, протянул к нему широкие ладони и откинул голову назад, как благочестивый от искушения. Казалось, он был расположен скорее беседовать со мной, чем дать мне поспать.

– - Да, -- начал он, заметив мой сундук и саквояж, -- Грасьен принес ваш багаж.

– - Грасьен -- это кучер, который меня привез?
– - поинтересовался я.

– - Он же садовник, ибо обязанности кучера не отнимают у него много времени.

– - И впрямь, он говорил мне, что коляску используют нечасто.

– - Всякий раз, когда ею пользуются, -- это историческое событие. Кстати, господин Сент-Ореоль уже давно не содержит конюшни, а в особых случаях, как сегодня, лошадь берут у фермера.

– - Господин Сент-Ореоль?
– - с удивлением переспросил я.

– - Да. Я знаю, что вы приехали к господину Флошу, но Картфурш принадлежит его шурину. Завтра вы будете иметь честь быть представленным господину и госпоже Сент-Ореоль.

– - А кто такой господин Казимир, о котором я знаю только то, что на завтрак ему подают шоколадное желе?

– - Их внук и мой ученик. Вот уже три года, как я, слава тебе, Господи, учу его.
– - Он произнес эти слова, закрыв глаза и с таким смеренным видом, словно речь шла о принце крови.

– - Его родители живут не здесь?
– - спросил я.

– - В отъезде.
– - Он плотно сжал губы, но тут же заговорил снова: -- Я знаю, господин Лаказ, какие благородные и святые цели привели вас сюда...

– - Не преувеличивайте их святость, -- смеясь, тотчас прервал я его, -мои исследования занимают меня только как историка.

– - Тем не менее, -- произнес он, как бы отстраняя жестом руки сколько-нибудь неподобающую мысль, -- история имеет свои права. Вы найдете в лице господина Флоша самого любезного и надежного из наставников.

– - То же самое утверждал и мой учитель, господин Деснос.

– - Как! Вы ученик Альбера Десноса?
– - Он снова сжал губы.

Я имел неосторожность спросить:

– - А что, вы слушали курс его лекций?

– - Нет!
– - жестко ответил он.
– - То, что я о нем знал, меня от этого предостерегло... Это -- авантюрист мысли. В вашем возрасте легко увлекаются тем, что выходит за рамки обыденного...
– - Я ничего не отвечал, и он продолжал: -- Его теории сначала имели некоторое воздействие на молодежь, но сейчас, как мне говорили, это уже проходит.

Мне гораздо меньше хотелось дискутировать, чем спать.

– - Господин Флош будет вам в этом более спокойным собеседником, -снова начал он, чувствуя, что не получит от меня ответа, и, увидев, как откровенно я зеваю, добавил:

– - Уже поздно; завтра, если позволите, мы сможем продолжить беседу. После такого путешествия вы, должно быть, устали.

– - Признаться, господин аббат, я просто изнемогаю от желания спать.

Как только он вышел, я помешал поленья в камине и настежь распахнул окно, отворив деревянные ставни. Промозглый потом воздуха поколебал пламя свечи; я загасил ее, чтобы полюбоваться ночью. Окно моей спальни выходило в парк, но не со стороны фасада дома, как комнаты длинного коридора, из которых, очевидно, открывался более обширный вид; мой взгляд сразу остановился на деревьях; над ними едва оставался кусочек чистого неба, где появившийся было лунный серп почти тотчас скрылся за облаками. Снова был дождь, ветви еще слезились его влагой...

"Да, не очень-то праздничный вид", -- подумал я, закрывая окно и ставни. Эта минута созерцания привела в оцепенение мое тело и еще больше душу; поворошив поленья, я оживил огонь и был рад обнаружить в постели грелку, положенную туда, конечно же, предупредительной мадемуазель Вердюр.

Тут я вспомнил, что забыл выставить за дверь свои ботинки. Я встал и вышел на минуту в коридор, в другом его конце я заметил мадемуазель Вердюр. Ее комната была расположена над моей -- я понял это по тяжелым шагам, которые некоторое время спустя стали сотрясать потолок в моей комнате. Затем наступила глубокая тишина, и в момент, когда я погружался в сон, весь дом поднял якоря, чтобы унестись в ночное плавание. II

Я проснулся довольно рано он шума, доносившегося из кухни, дверь которой была как раз под моим окном. Отворив ставни, я с радостью увидел почти безоблачное небо; сад, еще не обсохший от недавнего ливня, сверкал, воздух светился голубизной. Я намеревался закрыть окно, когда увидел появившегося со стороны огорода и бегущего в сторону кухни мальчика, трудно было определить его возраст: взрослое выражение его лица контрастировало с его маленьким ростом. Совершенно безобразный, он передвигался неуклюже: кривые ноги делали его поступь невообразимой, он как-то кособоко бежал или скорее двигался прыжками; казалось, его ноги непременно запутаются, если он пойдет шагом... Это был ученик аббата, Казимир. Около него резвился и радостно прыгал с ним заодно огромный ньюфаундленд; мальчик с трудом справлялся с его буйным натиском, но, когда кухня была совсем рядом, сбитый собакой с ног, он покатился в грязь. Подоспевшая, чтобы его поднять, неряшливая толстуха напустилась не него: