– Но если вы думаете, что я имею какое-то отношение к тем, кто размахивает по делу и без дела лозунгами вроде "Свободу Украине!", то спешу отмежеваться от них. Нет, я никакой не приверженец советской власти и коммунизма. Если откровенно, вообще мало что в этом смыслю - в местных газетах, да и по телеку многого о вас не узнаешь, а расхожая брань давно приелась. Но однажды я проснулся среди ночи и сказал себе: "Джон, хоть ты и не понимаешь ни слова по-украински, но твоя прародина там, где похоронены деды и прадеды. И ты больше не сможешь отмахиваться от нее. Потому что она - в твоем сердце.

– Похвально. Но мы зашли слишком далеко в биографические дебри, прервал я своего собеседника.
– Вы пока не сказали ничего о главном, ради чего мы тут и торчим...

– Вы правы, Олег Романько... Мы действительно торчим у всех на виду... Присядем где-нибудь в уголке.
– Джон Микитюк быстро, уверенным взглядом аборигена-завсегдатая окинул вестибюль, взял меня под локоть пальцы у него были стальные, я почувствовал их, хотя он и увлек меня за собой осторожно, вежливо, чтоб я - не дай бой - не решил, что меня волокут.

Мы очутились в дальнем углу за закрытым по причине столь позднего времени киоском с сувенирами. Сели в мягкий, глубокий диван и провалились почти до самого пола, даже ноги пришлось вытянуть - хорошо, что тут никто не ходил.

– Кофе? Виски?

– Ни того, ни другого. Мне завтра чуть свет уезжать.

– Вы уезжаете?
– В голосе Джона Микитюка прорвалось огорчение.

– Да, в Лейк-Плэсид, на состязания по фигурному катанию. Итак, что вы знаете о деле Виктора Добротвора?

– Во-первых, Виктор - мой друг.
– Джон Микитюк взглянул на меня, словно проверяя, какое это произвело впечатление. Я и бровью не повел, хотя это было для меня полной неожиданностью: мне нужны были доказательства, а не заявления.

Убедившись, что я остался холоден, он продолжал:

– Познакомились лет пять назад в Нью-Йорке, на международном турнире. Я еще был любителем, выступал на Олимпиаде в Монреале, правда, не слишком удачно. Теперь - профессионал, а нам еще не разрешено встречаться в официальных матчах. Хотя, если так и дальше пойдет, то усилиями господина Самаранча для профессионалов вскоре откроют и Олимпийские игры. Ну, это так... Словом, мне понравился Добротвор-боксер, и я ему об этом признался без обиняков. Мы жили в одном отеле. Поднялись к Виктору в номер и проболтали почти до утра.

– Это, как вы сами сказали, Джон, во-первых. Что во-вторых?

– Во-вторых вытекает из во-первых, но раз вы, Олег Романько...

Я прервал его и сказал:

– Зовите меня Олегом. Не люблю, когда повторяют без толку фамилию, о кей?

– Хорошо, Олег, - согласился Джон.
– Мне Добротвор понравился, больше того - сегодня он нравится мне еще больше.

– Уж не после этой ли истории?
– не утерпел я съязвить.

Джон Микитюк вскинул руку.

– Не торопитесь, прошу вас, с выводами. Когда узнаете, в чем тут дело, вы не станете осуждать его, даже... даже узнав, что он, возможно, специально, то есть сознательно взял в поездку эти лекарства.

"Так, значит, я был прав, решив, что Виктор меня жестоко обманул?" Лед обиды сковал сердце: так бывало со мной всегда, когда доводилось разочаровываться в человеке, которого любил.

– Виктор - честный человек. К моему глубокому огорчению, я узнал об этой операции слишком поздно, когда уже невозможно было предупредить Виктора об опасности. Хотя, скажу без обиняков, не все ясно и мне самому, но всех, кто приложил руку к этой истории, кажись, удалось вычислить...

– Джон, вы опять говорите загадками!

– Но и вы, Олег, потерпите немного, самую малость и выслушайте мои объяснения!
– Микитюк вернул должок.

– Ладно. Без спешки и факты. Голые факты.

– По рукам. Так вы и впрямь отказываетесь что-либо выпить?

– Даже кока-колу и ту не хочу.

– Кока-колу я вообще не пью, потому что в ней содержится наркотик. Да, да, кокаин, если вам это не известно. У меня действительно пересохло в горле. Эй!
– Джон негромко, но как-то властно, уверенно окликнул официанта в белых брюках.
– "Сэвэн ап", два.
– Официант чуть ли не стремглав кинулся выполнять заказ, возвратился мигом с запотевшими баночками тонизирующего напитка и высокими бокалами.
– Еще чего нужно, Джон?
– поинтересовался он подобострастно.

– О кей!
– поблагодарил Джон Микитюк, и официант неохотно попятился, буквально пожирая глазами моего собеседника.

– Не удивляйтесь, меня здесь каждая собака знает. Чемпионы - они всегда на виду.
– Он усмехнулся, но без тщеславия, а пожалуй, даже с грустинкой.

– Итак, к делу...

– В прошлом году в Москве, на Кубке Дружбы, к Виктору подошел канадский боксер - имя его я пока называть не стану, поскольку не выяснил еще до конца мотивы его поступка, а это может стать решающим фактором, - и передал привет от меня. Маленькая деталь: я его об этом не просил... Виктор оказал парню внимание: покатал по Москве, в Третьяковскую галерею сводил - правда, нашему такая честь была ни к чему, он в своей жизни ни разу не переступил порог музея. Словом, они сблизились, вы знаете, в спортивном мире - в любительском, конечно, я ведь только в 26 лет после победы на чемпионате мира перешел в профессионалы - люди сходятся запросто. Когда они расставались, парень должен был попросить Виктора привезти ему лекарство для тяжелобольной матери. У нас оно стоит очень дорого. И это действительно так, а ему, студенту, приходится считать каждый цент. Он указал и необходимое количество упаковок для курса лечения... Умолчал лишь о самом важном - эфедрин в Канаде относится к запрещенным наркотическим средствам и за провоз его можно угодить в тюрьму.