– А Козельск?
– спросил игумен.
– Про Козельск ты забыл?

– После победы над врагами, - излагал свою притчу Кирик быстро и складно, - предстал перед Меркурием прекрасный воин. Меркурий поклонился ему, отдал ему свое оружие, склонил свою голову и был усечен. Тогда блаженный Меркурий взял в одну руку свою голову, а в другую - повод своего коня и так, безглавен, пришел в свою обитель, и все видевшие его дивились божьему устроению.

– Постой, постой, - уже испуганно прервал монаха игумен, - было ли все это или не было? Потому как Маркерий в самом деле был и в самом деле послал я его туда, где появилась орда, хотя и не ведал о том никто. А теперь как? Безглавый и живой или убиенный? Никак в толк не возьму. Тебе примерещилось это или приснилось?

– Рассказывается так, как должно быть, - поучающе промолвил Кирик. Когда же Меркурий дошел до ворот обители, он лег здесь и честно предал господу свою душу, конь же его стал невидимым.

– Восемь коней, - снова напомнил игумен, отчего Кирик только поморщился.

– В скором времени туда появился игумен с крестами и иконами своими, чтобы взять честное тело святого. Но святой не дался им в руки.

Тогда поднялся великий плач и рыдания, игумен в великом удивлении начал молиться богу и услышал с неба голос: "Кто послал Меркурия на подвиг, тот и похоронит его".

И так три дня лежал непохороненный, игумен беспрестанно молился с братьями богу, прося объяснить сию тайну, а потом увидел, как из церкви в великой светлости, словно бы в солнечной заре, вышла богородица с архистратигами божьими Гавриилом и Михаилом и направляется к месту, где лежало тело святого, и берет его в подол и несет в церковь. Там она положила его, где святой и будет лежать вовеки, творя чудеса во имя Христа.

– Так где же он сейчас - в церкви или нет? И с головой он или без? И кто он - наш Маркерий или какой-то твой Меркурий?
– спросил игумен.

– Сказано все, - обессиленно закончил Кирик, исчерпанный невероятным напряжением.

– А как же Маркерий?

– Прибыл с битвы.

– С головой в руках или как?

– Изрублен весь и голова словно бы отрублена, но еще живой.

– Где же он? И кони где?

– В веже запер его... Пока святым сделаем.

– Как это?
– не понял игумен.

– Все случилось, как сказано уже. Теперь только усечь ему голову - и больше ничего.

– Загубить душу христианскую, что ли?

– Прославим обитель нашу навеки, - вздохнул Кирик, удивляясь упрямству и тупости своего игумена.

– Так где он, говоришь?
– снова спросил игумен, начиная чесать свое чрево, что могло свидетельствовать о колебании или же и о полнейшем нежелании прислушиваться к чьим бы то ни было советам, - не привык он жить чужим умом, всегда все решал сам.

– В веже запер его, - еще раз сказал Кирик, - там и будет ждать, не ведая о судьбе своей высокой.

– Вежа высокая - это я знаю. А высока ли судьба? И кто же его усечет?

– Кому велено будет.

– А кто велит?

– Кто захочет прославить обитель перед богом.

– Хм, - хмыкнул игумен, - больно мудрено все это. Иди-ка поспи или помолись, а я тем временем подумаю. А завтра еще потолкуем.

Кирик, видать, не очень и хотел откладывать на завтра, но игумен вытолкал его из кельи и заперся.

Утром он тоже не спешил начинать разговор со своим монахом, и тот, боясь, как бы Маркерий не умер от жажды, проклиная игумена, взял жбан воды и понес заточенному.

– Вот, попей водички, потому что еда повредит тебе при твоих ранах, сказал смиренно Кирик, появляясь в дверях и удивляясь, что юноша не лежит наверху, страдая, а стоит тут, внизу, словно бы ожидая чего-то или стремясь вырваться на волю.

Маркерий попил воды, вытер губы, поставил жбанчик, оба они помолчали немного, потом Кирик перекрестился и сказал:

– Немного погодя принесу тебе еды, а теперь молись.

– Постой, - сказал Маркерий, - тут так мышами смердит, в этой веже, что даже тошно. Дай-ка дохнуть свежим воздухом.

Он хотел было выглянуть из двери, но Кирик испуганно оттолкнул его.

– Увидят, нельзя! Ты весь изрублен. Что подумает братия?

– А что там она подумает?
– отрезал Маркерий, теперь уже окончательно убедившись в том, что Кирик замыслил против него что-то недоброе. Он, хотя и был бессилен до крайности от ран своих, легко оттолкнул монаха от двери, так что Кирик полетел торчком, сам выскочил за дверь, запер ее на дубовый засов и, покачиваясь, направился в конюшню, где уже били копытами об землю, почуяв его освобождение, кони - белый и вороной.