Свет охлестнул деревья в саду, вот один листок стал прозрачным, другой, третий. Где-то в вышине чирикнула птица; и все стихло; потом, пониже, пискнула другая. Солнце сделало резче стены дома, веерным краем легло на белую штору, и под лист у окошка спальни оно бросило синюю тень - как отпечаток чернильного пальца. Штора легонько колыхалась, но внутри, за нею, все было еще неопределенно и смутно. Снаружи без роздыха пели птицы.

– Я вижу кольцо, - Бернард говорил.
– Оно висит надо мной. Дрожит и висит такой петлей света.

– Я вижу, - Сьюзен говорила, - как желтый жидкий мазок растекается, растекается, и он убегает вдаль, пока не наткнется на красную полосу.

– Я слышу, - Рода говорила, - звук: чик-чирик; чик-чирик; вверх-вниз.

– Я вижу шар, - Невил говорил, - он каплей повис на огромном боку горы.

– Я вижу красную кисть, - Джинни говорила, - и она перевита вся золотыми такими ниточками.

– Я слышу, - Луис говорил, - как кто-то топает. Огромный зверь прикован за ногу цепью. И топает, топает, топает.

– Смотрите - там, на балконе, в углу паутина, - Бернард говорил.
– И на ней водяные бусины, капли белого света.

– Листы собрались под окном и навострили ушки, - Сьюзен говорила.

– Тень оперлась на траву, - Луис говорил, - согнутым локтем.

– Острова света плывут по траве, - Рода говорила.
– Они упали с деревьев.

– Глаза птиц горят в темноте между листьев, - Невил говорил.

– Стебли поросли жесткими такими короткими волосками, - Джинни говорила, и в них позастряли росинки.

– Гусеница свернулась зеленым кольцом, - Сьюзен говорила, - вся-вся в тупых ножках.

– Улитка перетаскивает через дорогу свой серый тяжелый панцирь и приминает былинки, - Рода говорила.

– А окна то загорятся, то гаснут в траве, - Луис говорил.

– Камни мне холодят ноги, - Невил говорил.
– Я каждый чувствую: круглый, острый, - отдельно.

– У меня все руки горят, - Джинни говорила, - ладошки только липкие и мокрые от росы.

– Вот крикнул петух, будто красная, тугая струя вспыхнула в белом приплеске, - Бернард говорил.

– Птицы поют, - вверх-вниз, туда-сюда, повсюду, везде качается гомон, Сьюзен говорила.

– Зверь все топает; слон прикован за ногу цепью; на берегу топает страшный зверь, - Луис говорил.

– Гляньте на наш дом, - Джинни говорила, - какие белые-белые от штор у него все окошки.

– Уже закапала холодная вода из кухонного крана, - Рода говорила, - в таз, на макрель.

– Стены пошли золотыми трещинами, - Бернард говорил, - и тени листьев легли синими пальцами на окно.

– Миссис Констабл сейчас натягивает свои толстые черные чулки, - Сьюзен говорила.

– Когда поднимается дым, это значит: сон кучерявится туманом над крышей, Луис говорил.

– Птицы раньше пели хором, - Рода говорила.
– А теперь отворилась кухонная дверь. И они сразу прыснули прочь. Будто кто горстку зерен швырнул. Только одна поет и поет под окном спальни.

– Пузыри зарождаются на дне кастрюли, - Джинни говорила.
– А потом они поднимаются, быстрей, быстрей, такой серебряной цепью под самую крышку.

– А Бидди соскребает рыбьи чешуйки на деревянную доску щербатым ножом, Невил говорил.

– Окно столовой стало теперь темно-синее, - Бернард говорил.
– И воздух трясется над трубами.

– Ласточка пристроилась на громоотводе, - Сьюзен говорила.
– И Бидди плюхнул на кухонные плиты ведро.

– Вот удар первого колокола, - Луис говорил.
– А за ним и другие вступили; бим-бом; бим-бом.

– Смотрите, как бежит по столу скатерть, - Рода говорила.
– Сама белая, и на ней кругами белый фарфор, и серебряные черточки возле каждой тарелки.

– Что это? Пчела жужжит у меня над ухом, - Невил говорил.
– Вот она, здесь; вот она улетела.

– Я вся горю, я трясусь от холода, - Джинни говорила.
– То это солнце, то эта тень.

– Вот они все и ушли, - Луис говорил.
– Я один. Все пошли в дом завтракать, а я один, у забора, среди этих цветов. Еще самая рань, до уроков. Цветок за цветком вспыхивает в зеленой тьме. Листва пляшет, как арлекин, и прыгают лепестки. Стебли тянутся из черных пучин. Цветы плывут по темным, зеленым волнам, как рыбы, сотканные из света. Я держу в руке стебель. Я - этот стебель. Я пускаю корни в самую глубину мира, сквозь кирпично-сухую, сквозь мокрую землю, по жилам из серебра и свинца. Я весь волокнистый. От малейшей зыби меня трясет, земля мне тяжко давит на ребра. Здесь, наверху, мои глаза зеленые листья, и они ничего не видят. Я мальчик в костюме из серой фланели, с медной застежкой-змейкой на брючном ремне. Там, в глубине, мои глаза - глаза каменного изваяния в нильской пустыне, лишенные век. Я вижу, как женщины бредут с красными кувшинами к Нилу; вижу раскачку верблюдов, мужчин в тюрбанах. Слышу топот, шорох, шелест вокруг.