– Да… Напали… – Голос ее звучал уже растерянно, словно она только что начала припоминать, что случилось с ней накануне, перед тем как она позвонила Ларе в дверь. – Если со мной что-то случится, знай, что у меня рано утром была Ирина Васильева и с ней мужик, который хотел меня изнасиловать… Понимаю, это звучит отвратительно и неправдоподобно, быть может, именно поэтому со мной и случилось то, что случилось… Они просили меня подписать какую-то бумагу…

Женя вдруг поняла, что разговаривает громко, на всю палату, и что лежащие вокруг нее женщины и притихшая рядом с ней сестра Марина слушают каждое ее слово…

– Лара, я жду тебя утром.

Она отключила телефон.

– Больше двух месяцев тому назад у меня пропал муж, оператор, он поехал в Африку, чтобы делать фильм о львах, и исчез… Скорее всего, он погиб. Единственное, что у меня оставалось, это ребенок…

Ей казалось, что если она сама, не дожидаясь вопросов, объяснит все, что произошло с ней, всем тем, кто находился сейчас рядом с ней, то в голове ее все прояснится, приведется в порядок и будет легче и стройнее думаться.

– Эту суку надо посадить… – сказала одна из женщин.

– Вы сказали, что на вас утром кто-то напал? Хотел изнасиловать? – спросила Марина, у которой от разыгравшейся в этой палате трагедии пропал сон. – Это правда?

– Моя бывшая подруга… Привела какого-то мужика, они просто хотели напугать меня, он набросился, сорвал с меня рубашку… А потом выяснилось, что им надо, чтобы я поставила свою подпись… на какой-то документ, на доверенность…

– Плохо дело…

– На машину вроде…

– Так на машину или на что-то другое? Если ты подписала генеральную доверенность, к примеру, то ты в два счета можешь остаться нищей… Это значит, что ты кому-то доверила ставить свою подпись вместо твоей, значит, этот человек имеет теперь право продать все твое имущество и распоряжаться всеми твоими деньгами, счетами… Это очень опасный, почти смертельный документ, такой редко когда кем-то составляется… – Женщина говорила очень тихо, но каждое слово острыми пронзительными иглами впивалось в мозг и болью отдавалось в разрезанном животе Жени.

Все рушилось, рушилась и сама Женя, ее тело, ее сознание… Ей вдруг захотелось спать, она слышала, как где-то далеко кто-то еще продолжает говорить, в глаза светит молочная лампа, но все равно – спасительный сон уже проникал в поры, заставляя тело погружаться все глубже и глубже… Последнее, что она услышала, было:

– Она уже спит… Я выключаю свет… Вот ведь не повезло девочке…

– А она не сумасшедшая? Какие-то львы, кто-то хочет ее изнасиловать… Как-то все неправдоподобно…

– У нее шок, тоже надо понимать…

– Давайте уже спать.

Проснувшись, он снова оказался в аду, точнее, в той усадьбе, где под высокими потолками, подобно летучим мышам, притаились семь душ, оторванных от своих тел, сложенных в дровяном сарае и превратившихся в гигантские сосульки, упакованные в простыни. Он силился вспомнить, не знает ли кого из них, даже морщил лоб и хмурил брови, как если бы это могло помочь ему прояснить мозги, но ничего не выходило. Вот разве что лицо Дмитрия показалось ему знакомым. Разговаривая с ним, он не чувствовал никакого напряжения и был почему-то уверен, что, случись опасность, Дмитрий не выдаст его, что его принципы, а может, и что-то еще, быть может, какая-то долгая история, связывающая их в прежней жизни Германа, не позволит ему совершить подлость. Он даже не то что вспомнил его лицо, нет, просто этот человек показался ему очень надежным, как если бы он был знаком с ним раньше, но так случилось, что жизнь разлучила их, развела в разные стороны. Кроме того, он откуда-то знал, и это знание пришло к нему только что, стоило ему только открыть глаза (а он проснулся в спальне, под теплым одеялом, и чувствовал себя много лучше, чем тогда, когда читал книгу этой Закревской), что Дмитрий появился здесь не случайно и что ехал он на Новый год именно сюда, в эту усадьбу, к этому хозяину, но опоздал и обнаружил семь трупов и одного-единственного живого человека – самого Германа. Кто этот человек – Дмитрий? Почему он постоянно называет цифру восемь, как будто бы на балу должно быть непременно четное количество гостей – четыре пары? Но как же тогда объяснить, что одна из четырех женщин, приглашенных на бал, была просто кухаркой и на ней вместо бального платья было обыкновенное, черное, поверх которого был повязан белый фартук? Нет, и дело здесь не в бале, хотя тема бала отчего-то была близка Герману, как будто бы в его жизни было что-то связанное с балом, с Женей.

Женя. Он тихо произнес имя жены и тотчас почувствовал образовавшуюся где-то внутри его, между горлом и сердцем, где-то очень глубоко образовавшуюся, с заостренными льдистыми краями пустоту. Словно это нежное, теплое, до жжения, имя – Женя – кто-то вырвал из него, и Герман осиротел. Одна тонкая шелковистая нить сознания, проступив сквозь омертвевшую ткань памяти, царапнула по сердцу: Женя мертва. Теперь и он знал это. Знал, но не хотел знать. Вспомнил, но не хотел помнить. Как это так – Жени нет? Такого просто не может быть! Но только при этом жестоком условии можно объяснить ее отсутствие на балу. И она умерла не на балу, как эти три женщины. Она умерла прежде, чем их пригласили на этот бал. Иначе они пришли бы вдвоем. Он потянул за нить и в ужасе подскочил на постели: он вспомнил, как танцевал с мертвой женщиной, сильно смахивающей на Женю. Она была безмолвна, тело ее под бальным платьем было жестким и холодным, а волосы, рыжие, неестественно густые, с синтетическим блеском, чуть ли не царапали его щеку… Зачем он танцевал с ней, с этот куклой, с этой пианисткой? Кому и что хотел доказать – что и он не одинок, что и после смерти жены у него есть партнерша? Какая глупость… Но он танцевал с ней, это точно, он вспомнил это!

В дверь постучали. Герман вздрогнул, как если бы он оставался в усадьбе один и не знал, что в ней находился еще один человек, живой человек, Дмитрий.

– Входи! – устало проговорил он. – Я же не женщина, чего ты стучишь?

Дмитрий вошел, в руках его были женские сумки, он бросил их на постель.

– Вот, нашел наконец. Мы слепые, что ли, были?! Наверху, в зале, возле окна столик, заваленный книгами, сумками, шалями, платками… Там же и телефоны, и все мертвые, как и их хозяева, без сим-карт. Больше того, я тебе скажу: там же, на столике, я обнаружил и обыкновенный телефон, но с перерезанным проводом. Если починить, то можно связаться с Москвой, да с кем угодно… Ты сможешь позвонить наконец своей жене…

– Она умерла, Дмитрий. Я вспомнил… Не смотри на меня так испуганно, пока еще я не вспомнил подробности, просто знаю, что ее нет в живых, а на душе у меня образовалась какая-то плесень… Это чувство вины. Она умерла из-за меня. Погибла! А как – не знаю… И на этот бал я приехал с куклой… Вместо Жени. Знаю, что кому-то что-то хотел доказать, что, мол, она жива или, наоборот, она мертва, вы все танцуете, а она мертва, и она никогда больше не сможет сыграть Шопена… Еще при мне были диски. Тоже откуда-то, из черных мрачных углов памяти, выпирает, пугает меня… Так можно и рехнуться… Ну что ты так на меня смотришь, хочешь узнать, не вспомнил ли я тебя? Пока еще нет, хотя понимаю, что ты заглянул на огонек не случайно, что и ты тоже был приглашен…