— Кукушечка, кукушечка, скажи, сколько мне жить осталось, — вполголоса произнесла Лада.

Ждать пришлось довольно долго. Потом послышались шаркающие, какие-то неравномерные шаги, лязг задвижки, сиплое дыхание. В глазке, расположенном в центре двери, мелькнул и исчез свет.

— Кто? — спросил надтреснутый, еле слышный голос.

Зачем тогда в глазок смотрел, спрашивается?

— Это я, дядя Родя, Марина.

— Одна?

И опять-таки, неужели не увидел, что не одна?

— С Ладой. С той самой. Я же предупреждала. И опять мелькнул свет в глазке.

Дядя Родя определенно разглядывал, что это за Лада такая, и соответствует ли она описанию, данному Мариной по телефону.

— Генеральный смотр, — шепнула Лада, красуясь перед глазком.

Упал железный крюк, стукнула щеколда, стрекотнул один замок, булькнул другой, громыхнул третий, лязгнула цепочка. Смотр, товарищ главком, прошел без происшествий.

Некоторых старость красит, добавляя в облик степенности, благообразия, сглаживая резкие черты и освещая светом мудрости. Ничего подобного во внешности отворившего наконец дверь дяди Роди и в помине не было. Перед Ладой стоял, опираясь на палку, лысый, сморщенный, пятнистый и скукоженный урод со слезящимися гноем глазками.

— Значит, Лада? — прошелестел он, придирчиво ее разглядывая и загородив жалким телом проход в квартиру.

— Да Лада это, дядя Родя, точно Лада, — извиняющимся тоном проговорила Марина, исподволь втираясь между ними.

— Тапочки наденьте и руки вымойте, — резюмировал наконец старик. — Марина покажет. Отвернулся и зашаркал по коридору.

— Очаровательно! — вполголоса заметила Лада. Марина предостерегающе поднесла палец к губам, сделала страшное лицо и прошептала:

— Он слышит хорошо…

Прихожая, ванная и кухня в жилище богатого дядюшки особого впечатления на Ладу не произвели. Тускло, пошарпанно, грязновато. А запах!

Спальня дяди Роди, куда они зашли, разгрузив на кухне сумки с продуктами, тоже была не ахти. Внушал, правда, уважение резной, старинный и очень пыльный гардероб, да по стенам висело несколько картин. Тусклые рассветы, некрасивые дамы в оборочках, груда нахохленной битой дичи. Впрочем, времени на разглядывание не было — на кровати нетерпеливо сучил ножками дядюшка, заголив дряблую спину, поросшую редким седым волосом и испещренную пигментными пятнами.

Разложили на высоком трюмо ванночку со шприцами, вату, флакончики. Поглядев, как Марина откупорила ампулу, всунула в нее иглу, в три приема закачала содержимое в шприц и с серьезным лицом направилась к кровати. Лада усмехнулась и перехватила шприц.

— Дай-ка я.

Ни дядюшка, ни племянница не успели и слова сказать — Лада проворно протерла ваткой со спиртом под левой лопаткой, пришлепнула по этому месту рукой, держащей шприц.

— Ну, скоро вы там? — просипел дядюшка.

— А все уже, Родион Кириллович, — весело отозвалась Лада. — Одевайтесь.

Старик недоверчиво хмыкнул, пошевелил плечом, обратил брюзгливую физиономию к Марине.

— Учись, дура. Сколько лет колешь, а все как штыком. Ну, что смотришь, за тряпку берись, пыль в гостиной протрешь, пока Лада на кухне бутербродами займется. Только помельче делай и покрасивее чтобы — укропчиком там присыпать, лучком. И немного. Сегодня только Секретаренко будет с одним московским.

Подмигнув Марине, удивленной дядюшкиным тоном, Лада плавно вытекла в коридор.

Когда она, в полном соответствии с руководящими указаниями, строгала бутерброды, на кухню вылез Родион Кириллович, придирчиво понаблюдал за ее работой, но к чему прикопаться, не нашел. Пошарил на полках, стащил с блюда бутербродик, скушал, громко чавкая плохо пригнанными протезами, и прошуршал Ладе:

— Лимон еще нарежь тоненько, да на блюдечко положи. Печенье в вазочку пересыпь. И шпажки в бутерброды воткни… Ты теперь вместе с Маринкой приходи.

Она прибираться и готовить будет, а ты уколы делать. Я платить буду. По рублю… по полтора.

Лада подумала.

— Вообще можно. Я еще альбуцид вам капать буду, чтоб глаза не слезились. И шприцов одноразовых принесу. Коробка у меня есть, а потом покупать придется.

Старик удовлетворенно хрюкнул и ушел. Гостиная, куда минут через десять Лада внесла блюдо с бутербродами, была обставлена весьма своеобразно. Вся мебель за исключением высокого встроенного стеллажа с закрытыми полками — овальный столик на гнутых ножках, три кресла, высокая конторка, пустой мольберт, две консоли, увенчанные горшочками с каким-то вьющимся растением — была смещена в центр, а все пространство стен, от пола до высокого лепного потолка, было сплошь увешано картинами. Большими, маленькие, в рамах и без, прямоугольными, квадратными, овальными. Половина громадной гостиной была разделена на четыре ниши перегородками, тоже заполненными картинами. В одной нише жужжала пылесосом Марина. Заметив, что Лада рассматривает картины, она выключила пылесос и встала рядом.

— Нравится?

— Не пойму. Много слишком. В глазах рябит.

— Ой, тут столько всего! Боровиковский, Венецианов, Федотов, передвижники… Иностранцев много. Вон здесь, гляди, Лиотар — ну, тот самый у которого «Шоколадница» в Дрезденской галерее. А вот эти маленькие — французы.

Грез, Фрагонар Ватто…

— Ватто-манто! Тряпки размалеванные… Стой а вот эту я знаю. У нас в областном такая же висела.

— У вас копия, наверное… Хотя это же Саврасов, «Грачи прилетели». Он этих «Грачей» штук сто написал.