Иногда на опушке леса стояла Ертрюд. Приподняв руку, она махала Дине, когда та выходила на берег.

Дина останавливалась, прикрывшись рубахой или полотенцем. Стояла, пока Ертрюд говорила с ней, или просто ждала, когда та исчезнет.

С тех пор как Дина оправилась от родов и снова ходила по усадьбе, Фома делал все, чтобы разведать, когда она купается. Это случалось в любое время суток.

У него был свой метод, он не пропускал ни одной возможности.

Даже по ночам просыпался. Его чуткий слух, которому позавидовала бы любая лисица, улавливал самый слабый шелест травы, если кто-нибудь проходил мимо людской на берег.

Однажды Фома неожиданно вырос перед Диной. Он явно поджидал, пока она оденется и выйдет на тропинку, что вела в усадьбу.

В тени летали птицы.

Дина и Фома слышали, как колокол в одной из усадеб по другую сторону пролива сзывал людей к ужину.

Горы закутались в темно-синие предвечерние тени. В воздухе звенели насекомые. Пахло вереском и нагретыми водорослями.

Дина остановилась и с удивлением посмотрела на Фому. Словно не могла вспомнить, кто он. Между бровей у нее появилась глубокая складка. Фома растерялся. И все-таки осмелился заговорить с ней:

— Ты обещала, что дашь мне знать…

— Дам знать? О чем?

— О том, что хочешь меня видеть.

— Зачем мне тебя видеть?

Ее голос раздробил в нем каждую косточку. Тем не менее он удержался на ногах.

— Затем, что… в тот день, когда Иакова… Ну тогда, в зале…

Он говорил шепотом. Жалобно. Точно протягивал ей не слова, а жертвенного барашка.

— То были другие времена, — твердо сказала Дина, словно подвела двойную черту под итогом в неведомом счете. Такой-то доход. Такой-то долг. Такой-то убыток из-за неудачного лова.

— Да… Но…

Она усмехнулась. Люди не правильно толковали ее усмешку. Все. Только не Фома.

Ведь он знал и другую Дину. Ту, что была в зале. С тех пор ему всегда становилось не по себе от этой ее усмешки.

— Теперь другие времена. Мы должны исполнять свой долг, — сказала она, глядя ему в глаза.

Зрачки Дины расширились. На левом зрачке у нее было янтарное пятнышко. Ее свинцово-голубые глаза были так холодны, что Фома ощутил почти телесную боль. Эти глаза завораживали его. Он не мог сдвинуться с места. Хотя она ясно дала понять, чтобы он пропустил ее. Фома не смел прикоснуться к ней, а ведь она стояла так близко, что их разделяла только одежда и кожа.

Дина как будто что-то вспомнила. Подняла руку и погладила Фому по небритой щеке. Влажной от жары, волнения и стыда.

— Что было, то прошло, — равнодушно сказала она. — Но ездить верхом ты умеешь.

В тот же день Дина, с еще мокрыми после купания волосами, уже ехала с Фомой верхом по распадку.

Несколько раз она так осаживала Вороного, что ее нога касалась ноги Фомы.

Осень уже напоминала о себе. Лес пожелтел, и осина стояла словно охваченная пламенем.

Фома больше не смел досаждать Дине. Он бы не выдержал ее второго отказа в один и тот же день.

Но огонь в нем не погас. Фома спал беспокойно, он не мог бы пересказать в людской свои сны.

То он замирал во время работы, вдруг уловив ее запах. То ему казалось, что Дина стоит у него за спиной, и он резко оборачивался. Но ее там не было.

А тем временем кипрей затеплил свои красно-фиолетовые свечи по придорожным канавам и пустошам.

Птенцы давно научились летать. Резкие крики чаек и крачек, которыми они встречали лодки с сайдой, сменились ленивой воркотней. И колодцы начали высыхать.

Дина перестала прятаться от людей, но матушка Карен с растущей тревогой замечала, что в то же время она вернулась к своим неприличным повадкам и вела себя неподобающим образом.

Посторонних Дина всегда приводила в смятение. Она держалась как богатый, имеющий вес барин. Если у нее возникало такое желание, она, не моргнув глазом, выкуривала после обеда сигару. Она словно нарочно вела себя вызывающе.

Если мужчины удалялись в курительную, Дина невозмутимо шла вместе с ними.

Скрестив ноги, она лежала на кушетке. Рука с сигарой лениво покоилась на плюше.

Ей ничего не стоило сбросить башмаки.

Говорила она немного. Редко принимала участие в спорах, но делала короткие замечания, если ей казалось, что это необходимо.

Под ее внимательным взглядом мужчины чувствовали себя скованно. Вечера с сигарой и стаканом пунша стали уже не такими приятными, как раньше.

Присутствие Дины и выражение ее лица раздражали мужчин. Но она была тут хозяйка, и никто не смел даже намекнуть ей, что ее присутствие мешает. Отделаться от нее было не так-то просто.