Ничего не понимая, Фома оторопело смотрел на Дину, когда она села в сани и приготовилась ехать одна.

Иаков нерешительно кивнул ему. Словно молил о помощи.

Фома уже приготовился прыгнуть в сани.

— Нет! — рыкнула Дина и вожжами хлестнула его по рукам. Потом крикнула Вороному:

— Пошел! — и понеслась так, будто за ней гнался сам черт.

Упавший Фома стоял на четвереньках на заледенелом дворе усадьбы. На правой руке краснел след от удара. Дыхание со свистом вырывалось из груди.

Позже он оправдывал поступок Дины тем, что трое для саней — слишком тяжелый груз. Она не могла терять времени, нужно было спешить.

Как и все, что говорил Фома, это казалось правдоподобным. Но он видел страх в глазах Иакова. И вспоминать об этом ему было тягостно.

Фома был ученым псом. Без дела не лаял.

Свои мысли он утопил в бочке, что стояла во дворе, сунув руки и голову в ледяную воду. Боль от удара чувствовалась по всей руке, даже под мышкой. Потом он вытер лицо мокрой рукой и пошел к Олине.

Лицо у него горело от холодной воды. Он сказал, что Иаков, видать, совсем плох.

Олине вытерла глаза и незаметно сморкнулась. У них ничего не осталось от Иакова, кроме запаха.

А три часа спустя Фома уже встречал Дину и Вороного с пустыми оглоблями.

В тот год когда Иакова опустили в могилу, Рождество в Рейнснесе было тихое.

Никто не решился навестить вдов. Лед на дороге как на заказ служил оправданием для тех, кто пожелал уклониться.

Олине жаловалась, что холодные рыдания стен отдаются у нее в суставах и не дают ей покоя.

До середины января дороги оставались непроезжими. Жизнь в усадьбе замерла.

Фома старался лишний раз пройти мимо окон залы. Его глаза — голубой и карий — смотрели вверх. Он и сам не знал, что он молится.

Если ему приказывали отнести наверх дрова, у него так дрожали руки, что он ронял — поленья на лестницу.

Дина всегда сидела к нему спиной, пока он складывал дрова в короб, что стоял за ширмой с Ледой и лебедем.

Он благословлял ее спину, говорил: «Храни тебя Бог!» — и уходил.

Никто не знал, когда Дина спит. Ее каблуки, подбитые железками, стучали по полу и днем и ночью.

Тонкие страницы Библии Ертрюд дрожали на сквозняке.

Матушка Карен напоминала заморскую перелетную птицу, которая по непонятной причине осталась зимовать на севере.

От горя она сделалась совсем прозрачной, как хрупкое стекло. Темное время положило свои тени на его мягкий узор.

Она тосковала по Иакову. По его вьющимся волосам и веселым глазам. По Иакову, каким он был, пока в Рейнснесе все не разладилось.

Старость облегчала матушке Карен переход за черту, за которой обретались умершие. Прислуга думала, что она слегка помешалась. Она ходила, прихрамывая, по дому и разговаривала сама с собой.

На самом же деле она страдала от беспросветного одиночества и безнадежной тоски по прошлому.

Люди и животные. Хлев. Надворные постройки, лавка — все несло на себе печать этого одиночества.

Усадьба затаила дыхание и ждала, чтобы кто-нибудь заполнил пустоту, оставшуюся после Иакова.

Рейнснес — большое судно — плыл без кормчего и без команды.

И то, что Дина не спускалась вниз, а ходила по ночам взад и вперед по зале в своих подкованных башмаках, только ухудшало положение.

И в ее молчании всем чудилось что-то недоброе.

Андерс вырвался из этой обители скорби и готовился к лову на Лофотенах.

Матушка Карен написала Юхану, что он лишился отца, но дом у него есть. У нее ушла целая неделя на то, чтобы найти нужные слова. И избавить его от подробностей.

Было сделано все, чтобы спасти отца, писала она. И все-таки Бог призвал его к Себе. Может, Господь в Своей неизреченной милости понял, что для Иакова было бы невыносимо остаться одноногим калекой… Господь в Своей мудрости понял, что не по Иакову такая жизнь…

Когда письмо с печальным известием было отправлено, матушка Карен с трудом поднялась на второй этаж и постучалась к Дине.