— А не следует ли нам кому-нибудь рассказать об этом? — спросила Эмбер.

— Ну, ясное дело. Расскажи всем, кому хочешь. Но не ожидай, что люди, до того как ты им что-то докажешь, станут ходить на цыпочках. А может быть, даже и после того.

— Ну, похоже на то, что я собираюсь провести еще несколько лет, расхаживая на цыпочках. Я понимаю, что просто не могу заставить себя топнуть ногой.

Я удивился.

— Почему? Ты же будешь на Марсе. Не думаю, что вибрация распространяется настолько далеко.

Она уставилась на меня.

— Что это значит?

Наступило краткое замешательство; а потом я обнаружил, что долго извиняюсь перед ней — а она смеется и говорит мне, какой же я мерзавец, а затем берет свои слова обратно и говорит, что так обмануть ее я могу всякий раз, когда захочу.

Это было недоразумение. Я честно полагал, что сказал ей о том, что, пока был слеп и глух, я передумал. Должно быть, это был сон, потому что она об этом не знала и считала, что мой ответ — окончательное «нет». Со времени взрыва она ни слова не сказала об удочерении.

— Я не могла заставить себя снова надоедать тебе с этим после того, что ты для меня сделал, — сказала она, задыхаясь от волнения. — Я тебе обязана многим; может быть, и жизнью. А когда ты только появился здесь, я бессовестно тебя использовала.

Я отрицал это и сказал ей, что думал: поскольку все само собой разумеется, она и не говорит об этом.

— А когда ты передумал? — спросила она.

Я подумал.

— Сначала я считал, что это произошло тогда, когда ты ухаживала за мной, пока я был таким беспомощным. А теперь я вспоминаю, когда. Это было вскоре после того, как я вышел из палатки, чтобы провести ночь на земле.

Ей нечего было на это сказать. Она лишь просияла. Я начал думать, какую же бумагу я буду подписывать, когда мы доберемся до Венусбурга: на удочерение, или брачный контракт?

Меня это не беспокоит. Такая неопределенность делает жизнь интересной. Мы поднялись, оставив кучу камней лежать на полу. И осторожными шагами поспешили на дирижабль.