– Да что ж ты ее жалеешь-то так, ежели говорил, что постылая она тебе? Али не хочешь меня, аль забыл, как я хороша?

С этими словами принялась она раздеваться. И вскорости, прекрасная в своей наготе, переступила девица через упавшие к ногам одежды, подошла к Ефиму и обвила нежными руками его шею, прижимаясь к нему всем телом и шепча:

– Ну, бери меня, казак, покажи, как ты меня жаждешь, утоли свою страсть. Я же чую, как плоть твоя восстает, как бурлит твоя кровь по жилам, как туманится твой разум от моих объятий.

Со стоном схватил ее Ефим на руки и бросил на ложе. Любава раскинулась на постели, призывно протягивая к нему руки, пока освобождался казак от одежды, и продолжала шептать:

– Ты же мой, мой. Ты не сможешь больше без меня, будешь бродить рыча, безумен, аки зверь лесной; будешь слезы лить, безмолвен, аки рыба морская, корчиться будет твоя душа, аки гад ползучий, истает твоя жизнь, аки снег весенний, поглотит тебя огнь адский, а пепел твой развеют ветры!..

Казак рухнул, накрыв своим тело мерцающее тело Любавы и пытаясь поцелуем прекратить поток ее слов. Он неистовствовал на ложе, а девица отвечала ему так страстно, что, казалось, их тела стали единым целым. Но колдовской шепот Любавы витал над сплетенными телами, затягивал Ефима не только в омут неизбывного блаженства, но и в багровую бездну кошмара.

Ему чудилось временами, что под ним выгибается от наслаждения не прекрасное бело-мраморное тело, а зловонный труп, и казалось, что стоны страсти срываются не с коралловых губ любимой, а с оскаленной пасти черепа. Этот ужас леденил сердце Ефима, но сил не было у казака оторваться от Любавы, прекратить и эту адскую муку, и это райское блаженство...

Казак ушел домой, точно в бреду, сжимая в кармане склянку со снадобьем. А напоследок Любава добавила:

– Да ты не бойся: жена твоя легко помрет, без мучений. А как помрет, вот тогда ты и приходи ко мне.

Пробравшись тихонько в супружескую опочивальню, трясущимися руками перелил Ефим отраву в сосуд из-под сонного зелья и вернул его на место. Потом перевел взгляд на спящую Степаниду Яковлевну. В свете занимающейся зари видно было, как она состарилась, как морщины избороздили ее некогда гладкое лицо, а кожа стала напоминать пергамент. Одними губами прошептал казак:

– Прости меня, Стешенька...

Целый день не мог Ефим дождаться вечера, пугался, когда жена обращалась к нему с вопросом. Казалось ему, что она не спала и все видела, но он гнал от себя эти мысли. Когда ж наступила ночь, казак не мог заставить себя пойти в опочивальню вместе с супругой: знал, что не выдержит, отберет у Степаниды кубок с отравой. Только после полуночи осмелился он пойти взглянуть на жену.

Купчиха спокойно спала, только дыхание ее было хриплым. Ефим не смог долее находиться в опочивальне и ушел в комнатку, где спал его сын. Ночь казак провел без сна, сидя у кроватки Прошеньки.

Утро не принесло ему успокоения. Когда ж сидел он за утренней трапезой, ожидаючи сам не зная чего и будучи не в силах проглотить ни кусочка, то вышедшая к столу Степанида Яковлевна повергла Ефима в ужас. Он покрылся холодным потом, глаза его с совершенно безумным выражением следили за женой, а правая рука дергалась, порываясь сотворить крестное знамение.

– Что с тобой, Ефимушка? – спросила купчиха. Она выглядела помятой со сна и была словно примороженной.

– Н-н-ничего, Стеша, сон дурной привиделся, – с трудом выговорил казак.

Еще три дня продолжалось мучительное ожидание Ефима. Он уж решил, что пошутила над ним Любава, пытаясь проверить его любовь, поэтому ночью он отправился к ней.

Уже начались первые морозы, ледок на подмерзших лужах трещал под сапогами казака, а с неба ухмылялись злые колючие звезды и корчился мертвенно-бледный месяц.

– Померла твоя-то? – спросила Любава, как только Ефим переступил ее порог.

– Так ты впрямь мне отраву дала? – оторопело выговорил казак.

– А ты, глупый, решил, что наливку малиновую? – вопросом на вопрос ответила девица, и добавила: – Так что, живая она еще?

Казак смог только кивнуть. На это Любава гневно сдвинула брови:

– Ты почто тогда заявился? Ступай!

– Не гони меня, Любавушка! Мочи нет мне смотреть на Степаниду! Позволь у тебя остаться до утра! Клянусь, что не буду к тебе притрагиваться, ежели ты не дозволишь!

Девица презрительно поджала губы:

– Оставайся, пусть уж.

...Когда звезды за окном стали бледнеть, клюющий носом на скамейке Ефим вдруг дико, по-звериному, закричал и рухнул на пол. Проснувшаяся Любава с холодным интересом смотрела, как на дергающейся руке ее полюбовника разгорается багровым пламенем темный камушек неприметного перстенька. Девицу забавляло, что казак носит такую пустяковину, но теперь она поняла, что не простое это колечко. Когда ж попыталась она дотронуться до перстенька, то волна холодного липкого ужаса окатила ее и заставила отдернуть руку. Положила себе Любава зарок выспросить у Ефима все о кольце.