И вправду, что ж это он молчал? Тут таилось «нечто», и в этом «нечто» до конца он и самому себе не признавался.

С арестом Михайлова вновь одолевали Волошина давние опасения, вновь терзала мысль о возможности «второго издания нечаевщины». При Михайлове этого быть не могло. Почему? Не могло, и баста. Михайлов был тому ручательством, гарантией. А теперь?.. Андрей занял Сашино место в организации. Нет, тысячу раз нет – никаких сомнений у Дениса не было. И все-таки… все-таки он не мог верить в Желябова так, как верил в Сашу. Почему? Денис не знал.

– Что же ты молчал? – с укором повторил Желябов.

Денис не ответил. Потом сказал:

– Помнишь? Он любил старую легенду: сидит герой в тюрьме, ждет смерти. И вот в темную бурную ночь приходят его друзья, приходят, чтоб вызволить. Помнишь?

– Да-да… Стой, Денис, стой! – Желябов встряхнулся. – Ты вот… знаешь, ведь все-таки надо этот водосток… А? Снаружи бы на него поглядеть! Выберем такой час, чтобы сумерки, как говорится, меж собакой и волком. Выберем, а? Да по льду, по льду!

– Можно, – обрадованно согласился Денис, – это мы непременно. А еще… Я вот на той неделе в равелин намерен.

– Что-о? Спятил?

– Почему «спятил»? Есть, брат, такой солдатик лихой, Платошей звать. Платой Вишняков. Я уж с ним перемолвился. «А что, говорит, ваше благородие, отчего нельзя? Ты, говорит, нашим братом, нижним чипом, обернись, а вечерком – ужом, тенью».

– Ты решительно спятил!

– О господи, – вздохнул Волошин. – Будто не знаешь, лучше ведь раз увидеть, чем сто раз услышать. Равелин я теоретически, можно сказать, как пифагоровы штаны…

– Практически захотел? – сердито перебил Желябов.

– Ну, не в этом смысле, – поморщился Денис.

Желябов прошелся по комнате, передернул плечами, будто озяб, погрел руки над огнем, сказал:

– А мы тебе этого не позволим. – И, повернувшись всем корпусом, твердо повторил: – Не позволим.

– Кто «мы»? – вскинулся Денис.

– Мы! Понял?

– Нет, не понял, – отрезал Денис. – И понять затруднительно. – Его коробил повелительный тон Желябова.

– А понять нетрудно, – заговорил Андрей, перекатывая желваки и уставляя бороду на Волошина. – Очень даже нетрудно, Денис Петрович, милостивый государь мой. Мы у цели, на пороге, мы, черт возьми, совсем затерроризировались, а тут вдруг находится Дон-Кихот Ламанчский… Да, да, да! И не гляди, не гляди, не из пугливых! Находится, видите ли, и – на рожон.

Дениса вдруг отпустила злость.

– Ой, Андрей, гляди подеремся!

Желябов плюхнулся в кресло, проворчал, как откатившийся гром:

– Пересчитал бы тебе ребра, Петрович.

– Послушай… – Денис сел на подлокотник кресла. – Я ведь чего хочу? Хочу я, Андрей, чтоб, как Сашу туда привезут, было у нас все наготове.

Желябов долго молчал.

– Господин Дон-Кихот, – сказал он грустно и похлопал Дениса по коленке, – Саша первый восстал бы на тебя. Не так разве? Молчишь? Охо-хо-хо, в тебе хоть что-нибудь круглое-то есть? Весь из углов, право.

Геся ждала дозорных. Нынче, как говаривал Андрей, «балансовый» день: недельные итоги царевых разъездов по Санкт-Петербургу. Народ нагрянет изголодавшийся, нахолодавшийся, и Геся, передохнув после хлопотливых хождений за бумагой для печатни, загремела посудой, начистила картофель и, нащепав косарем лучины, раздула огонь в самоваре.

Геся любила, чтобы «ее» конспиративные квартиры были опрятны, она умела, не тратясь, придавать комнатам уют. Софья утверждала, что все это пустяки, не стоящие внимания, однако всегда замечала и новую салфетку, и только что вычищенный самовар. Софьина женская приметливость была приятна Гесе. Она как-то заглянула по спешному делу на квартиру Софьи и Андрея; там было не то чтобы безалаберно, но все вроде бы не на месте, неумело, что ли, и Геся тогда подумала, что, живи она со своим Колей, уж она бы устроилась куда лучше.

В последнее время Геся быстро уставала, у нее появились одышка и отеки, до многого руки у нее не доходили. Вот и теперь надо бы подмести в комнатах, и она уже взялась было за веник, но внезапная слабость и головокружение заставили ее сесть.

В новогоднюю ночь, когда она сказала Софье, что ждет ребенка, та испугалась: «Что же это будет?» И вот этот вопрос – что будет, когда кроха придет в мир? – Геся никак не могла решить. Никто, даже Коля и Сонюшка не могли помочь ей, она должна была одна, совсем одна все решить и на все решиться.

Наступали дни девятого вала, дни последних усилий, и Геся знала об этом. Год, а пожалуй, еще и месяца три-четыре назад можно было бы уехать на время к замужним мозырьским сестрам, хотя и без нее там хватало ртов; можно было уехать к Колиным родственникам, в Черниговскую губернию. А теперь? Нет, теперь она не могла уехать.

Но было очень, очень страшно за того, кто скоро появится на свет божий, этакий светлячок, ее и Колина кровинушка. В отчаянии припала она однажды к Николаю, заплакала: «Ах, зачем только ему родиться?» Николай взял ее за плечи. «Геся, – сказал он. – Геся, любимая, говорю тебе, как человек, которому всего дороже истина: что бы ни ждало, счастлив тот, кто родится и познает бытие». Мелькнуло тогда что-то похожее на обиду – отец, мол, не мать, и не отцам дано ощутить материнское, – но только мелькнуло. И она старалась не допускать самой мысли: «Ах, зачем ему родиться?» Старалась… Вот так она и жила, Геся Гельфман, агент Исполнительного комитета, хозяйка конспиративных квартир, исполнитель множества хлопотливых и утомительных дел «Народной воли».