– И долго вы пробыли в этом племени?

– Несколько недель. Стоун заинтересовался ими и составил довольно подробный словарь их языка. У него даже сформировалась теория о том, что они представляют собой ветвь, отходящую от племени балунда, чему он нашел немало подтверждений, когда изучал их обычаи.

– Чем же вы все это время питались?
– поинтересовался Ван Райтен.

– В основном, пробавлялись дичью.

– И давно Стоун болеет?

– Больше месяца.

– А вы все это время спокойно занимаетесь охотой!
– не удержался Ван Райтен.

На обветренном, задубевшем лице Этчама каким-то образом проступила краска стыда.

– Да, я охотился, - удрученно признался он, - впрочем, без особого успеха. Несколько раз так досадно промазал.

– Чем болен ваш шеф?

– У него что-то вроде карбункулов на теле.

– Ну, уж пара карбункулов едва ли свалила бы такого человека, как Стоун, - усомнился Ван Райтен.

– Видите ли, это не совсем карбункулы, - пояснил Этчам.
– Я же сказал: что-то вроде. И их отнюдь не пара. За все это время у него появилось несколько дюжин подобных опухолей, причем иногда по пять штук сразу. Будь это действительно карбункулы, он бы давно Богу душу отдал. Временами болезнь отпускает его, а иногда становится совсем плохо.

– В смысле?

– Видите ли, - Этчам явно колебался, - эти нарывы лишь внешне походят на карбункулы. Они не очень глубоко проникают вглубь тканей тела, практически безболезненны и почти не вызывают повышения температуры. И в то же время создается впечатление, что они - лишь симптом какого-то другого, более серьезного заболевания, которое временами отражается даже на его рассудке. Поначалу он еще позволял мне помогать ему одеваться, так что я видел некоторые из них. Но потом он стал тщательно скрывать их - и от меня, и вообще от посторонних. Когда наступает очередное обострение, он скрывается у себя в палатке и никого туда не впускает, даже меня.

– У него много сменной одежды?
– спросил Ван Райтен.

– Есть кое-что, - с сомнением в голосе произнес Этчам, - но он ею почти не пользуется, предпочитая каждый раз стирать один и тот же комплект. И надевает только его.

– И как же он борется со своим недугом?

– Срезает эти нарывы бритвой - под самое основание.

– Что?!
– не смог удержаться Ван Райтен.

Этчам ничего не сказал и лишь внимательно посмотрел ему в глаза.

– Прошу прощения, - пробормотал Ван Райтен, - но вы действительно поразили меня. Это определенно не карбункулы, поскольку при таком методе "лечения" он бы давно уже скончался.

– Но я ведь уже сказал вам, что это лишь похоже на карбункулы, - тихо проговорил Этчам.

– Да что ж получается-то? Он что, с ума сошел?

– Может, и так. Меня он, во всяком случае, совсем не слушает и ни о чем не просит.

– И сколько их он уже срезал подобным образом?

– Насколько мне известно, пока только два.

– Два?
– переспросил Ван Райтен.

Этчам снова покраснел.

– Я как-то раз подсмотрел через щелку в его палатке... Мне показалось, что несмотря на все его протесты, я должен продолжать заботиться о нем, тем более, что сам он не в состоянии этого делать.

– Согласен с вами, - кивнул Ван Райтен.
– И вы сами видели, как он их срезал?

– Да, оба раза. И я думаю, что с остальными он поступил таким же образом.

– Сколько, вы говорите, было у него таких опухолей?

– Несколько десятков, - коротко проговорил Этчам.

– Как у него с аппетитом?

– Просто волчий. Съедает больше, чем два носильщика.

– Ходить он может?

– Передвигается кое-как, только все время стонет, - просто сказал Этчам.

– Значит, говорите, температура невысокая?
– задумчиво пробормотал Ван Райтен.

– Да, не очень.

– Он впадал в бред?

– Всего дважды. Сначала - когда появилась первая опухоль, потом еще раз. В те моменты он не позволял никому даже приблизиться к нему. Но нам было слышно, как он все говорит, говорит без умолку... Слуги очень пугаются.

– В бреду он пользуется местным наречием?

– Нет, но это какой-то очень близкий им диалект. Хамед Бургаш - это один из наших занзибарцев - утверждает, что он говорит на языке племени балунда. Я тоже немного с ним знаком, хотя всерьез никогда не занимался. Стоун за неделю освоил язык манг-батту лучше, чем я смог бы за год. Но мне показалось, что я тоже различил несколько слов. Во всяком случае, носильщики из этого племени тогда не на шутку перепугались.

– Перепугались?
– недоверчиво переспросил Ван Райтен.

– И занзибарцы тоже, даже Бургаш. Да и я немного струхнул, правда, по другому поводу. Дело в том, что он говорил разными голосами.

– Что-что?
– не удержался Ван Райтен.

– Да, - повторил Этчам, причем сейчас он казался более возбужденным, чем прежде.
– Это были два разных голоса, как при беседе двух людей. Один был его собственный, а другой - очень высокий, пронзительный, блеющий какой-то, ни на что не похожий. Первый, более низкий, вроде бы проговорил нечто, похожее на "голова", "плечо", "бедро" на языке магн-батту, разумеется, и еще, кажется, "говори" и "свисти"; а второй, писклявый, так пронзительно проверещал: "убить", "смерть" и "ненависть". Бургаш тогда подтвердил, что тоже слышал эти же слова. Он знает магн-батту гораздо лучше меня.