– Бесссовессстно! Бесссовессстно!

Признаюсь, мурашки забегали у меня по спине от этого зрелища.

– Что случилось?
– испуганно спросил я.
– Почему вы так дрожите, пане инспектор?

За окном было уже тихо и спокойно, свежо и проветрено. Зато в комнате разразилась гроза.

– Почему?!
– рычал инспектор.
– Почему?! Да как же вы смеете? Кто вас уполномочил? Вы думаете, пане Шумский, что столь безнаказанно можно издеваться над бедным изработавшимся налоговым инспектором?

– Кто издевается, дорогой мой? За что такое обвинение?

– Как то есть за что?
– выл он.
– Как за что? Я приходу. Вы меня встречаете весело, с улыбкой, с дьявольской вежливостью! Вы предлагаете мне кресло! Вы угощаете меня освежающим напитком, которого я так жаждал, вы говорите со мной о каких-то стихах - хорошо, я все стерпел, я думал, что вы мне зубы заговариваете. Но затем - вы платите! Наличными! Не пытаясь добиться отсрочки или рассрочки! Хотя бы на неделю! Или две! Он платит, бессовестный! Платит, преступник! На стол деньги выкладывает! Двадцать три года работаю я инспектором, и никто еще со мной так жестоко не обходился! Ты - Шумский? Скотина ты, вот кто! На колени! Умоляй, проси, пресмыкайся! Немедленно предложи, что сейчас заплатишь только сто злотых, а остальные станешь вносить помесячно!

Я взывал, ползая на коленях:

– Нет. Все - сегодня! До гроша! Сигарку не желаете, пане инспектор?

И тут - не с апокалипсического ли свода - обрушился страшный гром? Нет! Это был крик инспектора, который пал, пораженный Перуном Чуда.

В ту же секунду раскрылись за его плечами белые, ангельские крылья, он вылетел в окно и вознесся, бедный и замученный, на высоты твои, о Предвечный!

Дай же ему место одесную престола Твоего.

Я же, прослеживая лет его в лазури, попиваю арак уже без воды, и полной грудью впиваю озон преображенного грозой мира.

1933 г.