– Черепки!
– разражается Игорь.
– "О поле, поле, кто тебя усеял битыми горшками?" Не преувеличиваете ли вы со своей Калерией Алексеевной роль битой домашней посуды? История - не кухня...

– И не балаган!..

Резанула - и поделом. Ни с этой наукой, ни с этой девушкой шутить нельзя Ни к чему им эта общепринятая болтовня, этот бой на рапирах с тупыми концами! Заворачиваем, надписываем, шифруем, упаковываем... А между прочим, народ говорит, что у Хотама в Малом зале открылись росписи.

– -----

Паломничество происходило под благовидными предлогами - и просто нахально. Стояли в сторонке, завистливо помалкивая, посапывая от полноты чувств. Хотам работал.

Взмах кисточки - и прослежена линия, разграничивающая цвета. Просвечивает деталь узора. Хотам с точностью ювелира работает скальпелем. Потом - снова кистью, сдерживая дыхание. Игорь помогал ему взглядом, вертел головой вслед за взмахами его кисти. И вот открывается кусочек жизни, такой невообразимо далекой и все-таки близкой: рука человека держит чашу...

– Дальше, Хотамчик, дальше!

– Не могу, - сел на глиняный пол, - рука онемела...

– Дай - я!
– ринулся Игорь.

Хотам посмотрел - отодвинул взглядом:

– Очень уж спешишь! Торопящемуся черт ножку подставит...

К полудню у Галустяна - просеивал завалы обрушенной глины и штукатурки из коридоров дворца - открылась голова скульптуры, почти не поврежденная. Он повторял ошалело: "Взял всего на лопату вглубь - и вот!"

Накал событий усиливался. Возле глиняной головы суетились Калерия Алексеевна со своей аспиранткой Пучковой - пропитывали глину особым составом, чтоб не рассыпалась. Приехал сам Терновский, в спецкостюме и спецшапочке похожий на хирурга во время операции. Всех практикантов "бросили на завалы" - а то бы они сами бросились...

У Игоря обувная проблема была уже решена. Он сидел у своего завала, пересеивая, перескребывая. Глина, одна глина и ничего, кроме глины. В конце концов, есть еще такое ненаучное понятие - везенье. Ему не везет, вот и все. Ни в чем и никогда... В эту минуту он ковырнул еще разок и увидел на кончике ножа что-то белое, белее глины... Понюхал. Крупинку взял на язык. Нет, это не краска. Это ганч - местный алебастр. Фрески делаются на алебастровой подгрунтовке. Вот так они и лежат - куски штукатурки с росписью. Бывает, что лицевой стороной вниз.

Пласт алебастра надо освободить с максимальной осторожностью, а потом надо его переворачивать, вот самое страшное! Перевернешь, а оно и рассыплется: случаи бывали.

...И все-таки - сделаю. Сам!..

Игорь даже и нож бросил, расчищал только кистью. Никому не сказал о своих надеждах, но зоркий Вилька углядел все-таки.

– Ты с чем это возишься так торжественно?

– Поглядим, - уклончиво сказал Игорь.

Вильям хмыкнул.

– Ишь, скромник! Ну, ладно, ни пуха, ни пера, ни шкурки, ни лапки! Сегодня день счастливый - у меня, брат, сосуд выходит, как лебедь из воды...

Когда кусок алебастра был освобожден от всяческих обломков, от песка и глины, Игорь увидел, что перевернуть удастся - с одной стороны белое его сокровище не срасталось с глиной, а лишь прилегало, видимо, опираясь на что-то твердое. С замиранием сердца попробовал. Поддается, но...

Если б человек мог не дышать! Без обеда Игорь обошелся легко. А вот дышишь - и рука вздрагивает...

К концу светового дня Игорь все же совладал с этим ганчевым пластом. Перевернул его.

Под обломком штукатурки, первозданно белым, сидел скорпион.

– -----

Суставы скрипят, как прадедушкино кресло. Рубаха, пропотевшая раз двадцать, торчит коробом, - латы Дон-Кихота от археологии, пропитанного пылью до мозга костей, со скорпионом в аптечном пузырьке!

У палатки - девушка, на которую ты никак не можешь произвести впечатление. Чего ради она тут стоит?

Пепел сумерек присыпает тлеющие угли заката.

Сам себе удивляясь, Игорь сжал в своей руке узкие пальцы Марины, надвинул на безымянный бронзовое колечко. Марина поднесла руку к глазам, ахнула:

– Ты с ума сошел! Это же подъемный материал!

– Я его уже обработал, - пробормотал Игорь.

– Все равно...

Она вдруг рассмеялась - тоненьким, счастливым смехом. Убежала...

Он остался стоять - смотрел, как пепельный цвет неба сменяется оттенком слабо разведенных чернил, как чернила эти густеют, густеют...

Звон летящих шагов по твердому такыру. Так ходит только один человек. Андрей Януарьевич!

А ведь он был в городе. Он еще ничего не знает... И, распираемый счастьем, едва дождавшись вопроса: "Какие новости?", Игорь начал докладывать взахлеб - о Хотаме с его фреской, о Галустяне с его скульптурой, о приезде Терновского и корреспондента из области.