– Какие артисты?
– недоумевал я.

– Ну те, что других передразнивают.

– Вестник, что ли, или Хазанов?

– Вот-вот, - восторгался он, как ребенок.

Я вытащил одну сорожку, другую, но старик снова отвлек меня.

– Глянь-ка, глянь, как кулик ракушку разделывает! Ты ее руками ни за что не раскроешь, а ему хоть бы хны.

Я перевел взгляд с поплавка на отмель, где крупная, похожая на сороку, птица с красными лапками долбила большим оранжево-красным клювом двустворчатого моллюска-беззубку, и прозевал поклевку.

Не удалось мне вытащить и окунька. В тот момент, когда я потянул удилище на себя, из-за куста показалась здоровенная змея. От неожиданности я дернул удилище сильнее, и окунек, взметнув брызги, сорвался с крючка. Змея направилась к нам, и я уже начал подумывать о бегстве, как вдруг увидел на ее голове желтый венчик. Это был уж.

– Ага, пожаловал, наконец, - ласково, будто долгожданному гостю, сказал старик.
– Ну давай подкрепись, подкрепись.

Уж схватил оставленную стариком у куста сорожку и, напрягая свое длинное тело, начал медленно заглатывать рыбу.

– Ешь, ешь, - приговаривал старик.
– А то лягушки, чай, тебе приелись. Завтра снова тебя угощу.

Уж уполз, поклевки стали реже. Теплое дыхание ветерка принесло на берег аромат начавших млеть под солнцем цветущих лугов. Старик поднялся, стал неторопливо собирать удочки.

– Небогато у вас, - с сочувствием кивнул я на ведерко, в котором плавало с десяток сорожек.
– И стоит из-за этого недосыпать, затемно приходить на Волгу?

– Чудак, - ответил старик.
– Я ловлю рассветы.

Его глаза, цвета покосного василька, смотрели просто и бесхитростно, как у младенца.

Мне стало неловко. Ведь не будь его, я бы не увидел ничего вокруг, кроме обыкновенной воды, поплавка и рыбы.

...С тех пор я тоже ловлю рассветы. И всякий раз удивляюсь: до чего же они не похожи один на другой. Как люди, которых давным-давно знаешь, но при каждой встрече открываешь для себя что-то новое, неповторимое, близкое и понятное твоему сердцу.