"1. Амурская экспедиция заменяется управлением камчатского губернатора контр-адмирала Завойко, местопребыванием которого назначается Николаевск.

2. Вы назначаетесь начальником штаба при главнокомандующем всеми морскими и сухопутными силами, сосредоточенными в Приамурском крае.

3. Все чины, состоящие в Амурской экспедиции, поступают под начальство контр-адмирала Завойко.

4. Главною квартирою всех наших войск назначается Мариинский пост".

Истинный смысл нового назначения - отстранение от дел - вполне понятен был Невельскому. Давно назревший удар жестоко потряс Геннадия Ивановича. Исполняя приказ, он сдал дела и с женою и дочерью-малюткой отправился в Мариинский пост, где его поместили в двух тесных сырых комнатках, как человека, оказавшегося не у дел.

Период самоотверженной, романтической борьбы окончился. Сошли со сцены герои, для которых выше всего в мире были благо родины и честь. В краю утверждались нравы и принципы царской бюрократии.

Но просто отставкою не ограничились лица, для которых невыгодно было, чтобы истинное значение Невельского стало известно. Биографы-панегиристы Муравьева - Барсуков, Ефимов, Шумахер и др.
– приложили немало усердия, чтобы затушевать, отодвинуть в тень фигуру истинного героя бескровного воссоединения с Россией Дальневосточного края.

К концу 1855 года в устье Амура кипела жизнь. До 5 тысяч человек беспрепятственно сосредоточились в местах, где раньше бродили только небольшие группы охотников и рыболовов.

Фрегат, корвет, пароход "Аргунь", паровой катер "Надежда" и около полдюжины мореходных парусных судов стояли на рейде в Амуре, против города Николаевска.

А между тем четыре года тому назад Нессельроде и другие министры не соглашались пустить сюда Невельского на байдарке и вооруженного ручным лотом, боясь мифической китайской флотилии и четырехтысячного гарнизона.

На берегу Амура, там, где недавно в тесной землянке жили лейтенант Бошняк и несколько матросов, раскинулся шумный городок. Десятки палаток и вновь выстроенных домов виднелись на склоне.

По улицам, где еще торчали пни только что срубленных деревьев, проходили отряды солдат и моряков. Гремели песни, с реки доносились пароходные гудки.

С рассвета и дотемна стучали топоры и визжали пилы.

Множество офицеров и чиновников распоряжались на пристани и возле построек.

Афанасий, принесший Невельскому в подарок дичи, растерянно бродил между новенькими срубами, не встречая ни одного знакомого лица. Тщетно спрашивал он у солдат и офицеров, как найти "Невельской-джангин". От него досадливо отмахивались. Никто не интересовался Невельским, и никто не мог сказать охотнику, что его "джангина" давно нет в Николаевске.

Геннадий Иванович в Мариинске целые дни проводил за разбором донесений, писем и отчетов своих сподвижников, заново переживая незабываемые годы борьбы и побед.

Он был ласков с женою и дочкой, но необычайно молчалив и замкнут. Только осунувшееся, еще более постаревшее лицо свидетельствовало о том, как остра была боль и как горька обида.

Ему пришлось много ждать, пока у новых администраторов нашлась возможность отправить его с семьей на родину.

Но вот наступил дань отъезда. На палубе судна, глядя на исчезающие навсегда гористые берега, стоял Невельской, одной рукой обняв прижавшуюся к нему жену, а на другой держа худенькую дочь.

Они навсегда прощались с краем, где прошли лучшие годы их жизни и тягчайшие годы. Надежды, здоровье, молодость - все было отдано этой суровой земле, здесь оставалась маленькая одинокая могила их ребенка. Они стояли молча, прижавшись друг к другу. Безмолвные слезы бежали по поблекшим щекам Екатерины Ивановны, сурово сдвинулись густые брови Невельского. Они стояли и смотрели в сторону ставшего родным края, смотрели, пока далекие берега не поглотил опустившийся туман...

Петербург недоброжелательно встретил Невельского. Клевета преследовала его и там.

"Из слов государя, великого князя, ганерал-адмирала и управляющего тогда морским министерством адмирала Ф. П. Врангеля, - пишет Невельской, я увидел, что был распространен слух, будто бы суда наши, фрегат "Аврора", корвет "Оливуца" и транспорт "Двина", по случаю мелководья на баре р. Амур, выйти из реки не могут, что донесения мои относительно состояния этого бара ложны, и, наконец, что будто бы я виноват в том, что фрегат "Паллада" не ввели в реку и утопили в Императорской гавани. Этот слух был так распространен, что даже Государь Император, к которому я представлялся, несмотря на высокомилостивые слова Его Величества, что Россия никогда не забудет моих, заслуг, изволил заметить мне, что река Амур мелка и не годится для плавания. На это я отвечал Его Величеству, августейшему генерал-адмиралу и, наконец, управляющему морским министерством, адмиралу Ф. П. Врангелю, что слух этот ошибочен: река Амур судоходна, плавание по ней возможно и суда наши благополучно выйдут из реки и лимана, о чем, вероятно, весьма скоро получится донесение; что же касается фрегата "Паллада", то официальные донесения и представления мои, начиная с 1852 года, ясно показывают, что я со своей стороны делал все, чтобы ни того, ни другого не могло случиться, и если бы на них обратили должное внимание, то, наверное бы, этого не случилось.

Вскоре после этого, именно в начале декабря, прибыл в Петербург курьером капитан-лейтенант Чихачев с известием о благополучном выходе в Татарский залив из реки Амура нашей эскадры. Получив это известие, я необходимым счел поздравить с этим событием августейшего генерал-адмирала и управляющего морским министерством Ф. П. Врангеля и при этом выразился, что после этого факта, я надеюсь, что уничтожатся затеянные против меня интриги и сознают, что донесения мои были вполне справедливы".

На этом заканчивается история деятельности Невельского на Дальнем Востоке. Дальнейшее развитие и освоение края, а также и официальные переговоры о разграничении с Китаем происходили без всякого участия в них Геннадия Ивановича. Назначенный членом Ученого отделения Морского технического комитета "в награду" за свои подвиги, он был устранен от всякого касательства к дорогому его сердцу краю66.