Одними кончиками пальцев, она как гадюку какую, взяла блюдечко и тарелку с печеньем и вынесла вон из комнаты. Молоко вылила, печенье выкинула в мусорное ведро, тарелочки вымыла с содой и протерла насухо полотенцем. Сашка маячил в дверях кухонки, наблюдая за её действиями.

– Ну и ну!
– наконец изрекла тетя Оля, покончив с уничтожением всякого следа жертвенных даров.
– В голове не укладывается... Я знаю, конечно, что на почве Востока и вообще суеверий всяких твоя мать немного поехала. Но, чтобы настолько всерьез! Нет, похоже, её спасать надо! От этого можно в такое болото угодить, что не вытащишь! А не знаешь, кто её надоумил? Может, на днях приходил к вам кто?

– Приходила одна... мамина давняя подруга - ещё по мюзик-холлу. Кажется, Валя, не помню точно. Но теть Оль, вы по-моему в одном не правы, он одернул свитер и взглянул на неё так серьезно, что она враз перестала охать и всплескивать руками.
– Понимаете, Восток - это Восток. Он, по-моему, разный - много там разных народов, а у них до кучи философий и верований. И у них... в них все связано и одно из другого вытекает. А суеверие - это, по-моему, совсем другое... просто дурь, всякие пустые выдумки, которые придумывают от страха перед тем, чего не понимают...

Тетя Оля как стояла, так и села.

– Сашка! Вот ты, оказывается, какой... Извини, я тебя недооценила. У тебя ж мышление-то...
– она недоговорила, настолько её сразил взрослый ход Сашкиных мыслей.

– Да, чего вы, теть Оль... Это ж каждому нормальному человеку понятно. Сейчас ведь столько об этом пишут. И передачи по телевизору, и вообще... в школе вот у нас учитель истории - он часто на эти темы распространяется, говорит: важно очень, чтоб у нас по поводу веры и всякого такого не каша в голове была, а...
– он вдруг запнулся.

– А что?
– очень тихо спросила тетка.

– Свет. Чтобы свет человеку светил и чтоб не заблудились мы, потому что время такое...растерянное. Вот.

Он вдруг уставился прямо перед собой невидящими глазами - эти слова Михаила Игнатьевича, их учителя - вдруг обрели для него ясный смысл. Новый смысл. Как будто он их впервые услышал. Свет должен освещать путь - свет, который внутри, ясность такая в душе, когда мир не барахтается вкруг тебя, а лежит перед тобой, спокойный и светлый, как полоса чистой воды. Живой воды. Так говорил "Михалыч", как они прозвали историка.

"А во мне не свет - тьма. Бодлер с его дикими выходками. Химеры... Черная тень. Что ж мне делать, чтоб к свету пробиться?" - подумал он, и мысль эта показалась неожиданной и...долгожданной. Да, долгожданной, потому что в ней Сашке почудился выход. Надежда на спасение.

– Ну, удивил ты меня, племянничек!
– тетя Оля подошла к нему, обняла, прижала к себе.
– Милый ты мой, вот ведь как, можно оказывается рядом с человеком всю жизнь прожить, а что в мыслях его - и вовек не узнаешь... Ну ладно, нам уж собираться пора. Показывай свой гардероб - подбирать тебе смокинг будем!

Она перетряхнула нехитрые его одежонки, из которых и выбирать-то было особенно нечего, потому что костюм у Сашки в шкафу висел один-единственный, да и тот был ему уже маловат.

Они отправились в театр пешком - вниз по Тверской, и пришли загодя до начала концерта оставалось почти сорок минут.

– Вот как хорошо, мы с тобой спокойно побродим тут, все посмотрим, в музей заглянем, - радовалась тетя Оля.

А Сашка маялся и не знал, когда же кончится это мученье: ему было не до красот фойе самого Большого театра России, не до фотографий знаменитых танцовщиков и балерин - ему бы домой поскорее, да в постель завалиться, да спокойно подумать о том, что же все-таки происходит... Но тетя Оля с энтузиазмом влекла его за собой с этажа на этаж и рассказывала о годах своей юности, когда студентами они с друзьями только и мечтали о том, как бы попасть сюда, как бы увидеть Уланову, - и с высоты самого верхнего яруса глядели на это живое чудо...

Наконец прозвенел первый звонок, и распахнулись двери фойе, ведущие в святая святых - в зал театра! Пурпур и золото лож, зеркала, тяжкие портьеры, отгораживающие бренный мир от тайны театра... Они отыскали свою ложу в третьем ярусе, их места - в третьем ряду...

– Тетя Оль, здесь же ничего не видно - перед нами ещё по два человека сидят, да и высоко...
– заворчал Саня.
– А поменяться ни с кем нельзя?

– Сиди и радуйся, что хоть такие места нам достались, - шикнула на него тетка.
– А насчет поменяться и думать забудь - дураков нет!

Вот и третий звонок. Зал забит до отказа. Меркнет свет...

И замирает Большой, и гаснет в нем низкий гул голосов, и затаив дыхание ждут яруса, ложи, партер - ждут, когда расцветет на сцене праздничная и светлая стихия театра... Вот сейчас откроется занавес, и выйдут они на сцену - ещё не законченные артисты, но уже знакомые с тем, что такое гармония и совершенство. И воцарится на сцене блистательная, порывистая и дерзкая юность!

И концерт начался. И вышли на сцену маленькие суворовцы, ведя под руку своих трогательных маленьких дам. А потом девчурки, грациозно вскакивая на пальчики, вертели светлыми зонтиками, после выскочила на сцену юркая веселая девушка и принялась порхать на пуантах, вся легкая, трепещущая, как райская птичка. Потом был дуэт: широкоплечий молодец с отрешенным выражением лица носил на руках длинноволосую девушку - и как только она не летела вниз головой, такими немыслимо сложными казались поддержки... Потом гопак, вариации, дикий, бешеный, электрический "Танец с саблями", призрачные, мечтательные, растворяющиеся в музыке Баха "Голубые девушки"... А потом был антракт.