Шрифт:
— Знаешь ли ты Рене Флорентийца?
— Как же мне его не знать, сударь? — ответил мальчишка. — Однажды я назвал его на улице отравителем, так он меня догнал и здорово поколотил. Я очень радовался, когда его хотели колесовать, да что-то не вышло с этим делом!
Герцог внутренне вздрогнул: значит, Рене не соврал ему, когда говорил о постигшей его немилости.
— Ну так вот. Ты отправишься на мост Святого Михаила и будешь гулять около лавочки Рене. Потом придешь и доложишь мне, что там случится.
— А если ничего не случится?
— Тогда так и скажешь.
— Странное поручение!
— Если тебе его мало, могу дать тебе второе. Приходилось ли тебе бывать в Лувре?
— Как же! Я отлично знаю пажа Рауля… Мне частенько приходится носить ему вино.
— Значит, тебе известно, где его комната, и ты можешь свести меня туда?
— Хоть с закрытыми глазами! — сказал Гаргуйль.
— Ну, так сначала проводи меня ко мне в комнату, — ответил герцог, которому внезапно пришла в голову оригинальная мысль.
Гаргуйль взял свечу и повел герцога в отведенную ему ком нату. Там Генрих Гиз сказал:
— Сколько вина ты обыкновенно носишь Раулю?
— О, целую корзину в шесть бутылок.
— Ну так сегодня ты отнесешь ему две корзины!
— Но мне этого не снести, пожалуй!
— Одну из корзин понесу я сам.
— Вы? — удивленно крикнул Гаргуйль.
— Да, я, и ты дашь мне для этого жилет и нитяной колпак, какие носят слуги в гостиницах.
— А, понимаю! — сказал Гаргуйль. — Я знаю, что вам нужно! — И он убежал и сейчас же вернулся с одеждой конюха.
Принц поспешно переоделся и стал неузнаваем.
Выло уже довольно поздно, когда сын трактирщика и его мнимый слуга пришли к рогатке Лувра. Часовые даже не хотели пускать их на первых порах, но Гаргуйль пустил в ход все свое красноречие, и имя пажа Рауля победило сомнения швейцарцев.
Теперь дальнейший путь был уже совершенно свободен. Гаргуйль поднялся по одной из боковых лестниц и постучался в дверь комнаты Рауля.
Красивый паж накануне был дежурным, а потому в этот вечер заблаговременно улегся спать. Когда Гаргуйль постучал, паж сначала никак не мог проснуться. Наконец он вскочил, открыл дверь и остановился в удивлении, увидав, что мальчишка пришел не один.
— Я привел к вам барина, которому нужно поговорить с вами! — сказал Гаргуйль.
Мнимый слуга подошел к Раулю и слегка сдвинул со лба колпак.
— Ваше высочество! — чуть слышно вскрикнул Рауль.
— Тише! — остановил его герцог и сказал, обращаясь к Гаргуйлю: — Можешь идти, Рауль приютит меня на эту ночь. Вот тебе!
Гаргуйль ушел, весело позванивая полученными тремя пистолями. Рауль, который никак не мог оправиться от изумления, не находил слов.
— Милый Рауль, — сказал герцог, — ты дворянин, а потому не способен выдать меня!
— О да, ваше высочество!
— Ты все еще по-прежнему любишь Нанси? Рауль вместо ответа густо зарумянился.
— А Нанси душой и телом предана принцессе Маргарите?
— О да, ваше высочество!
— Ты знаешь, что я люблю принцессу!
— Да, я знаю это, ваше высочество!
— И что принцесса любит меня! На этот раз Рауль промолчал.
— Ну, вот. Я обращаюсь к тебе, чтобы ты помог мне про браться к ней. Поди и позови мне Нанси!
Имя любимой девушки немного успокоило замешательство пажа.
«Нанси лучше меня сумеет объяснить его высочеству создавшееся положение!»— подумал он и выразил согласие отправиться за камеристкой принцессы.
Хорошенькая Нанси была как раз у себя в комнате и наблюдала через проделанное в полу отверстие за тем, что творилось в кабинете королевы-матери. А там, должно быть, творилось что — нибудь особенное, потому что Нанси была бледна и выказала большой испуг.
— Ах, бедный сир де Коарасс! — бормотала она. Надо было полагать, что принц Наваррский подвергался в этот момент какой — нибудь страшной опасности.
XXVI
Для того чтобы понять причину испуга Нанси и представить себе степень опасности, которой подвергался Генрих Наваррский, нам придется вернуться к тому моменту, когда Паола отправилась вместе с Годольфином в Париж, терзаемая ревностью и жаждой мести.
Вспомнив, что кабачок, в котором его держали пленником, находится против Лувра, Годольфин легко отыскал заведение Маликана. Кабачок был уже заперт, но луч света, просачивавшийся из — под двери, свидетельствовал, что там еще сидят посетители. Только эти посетители, должно быть, были очень молчаливы, так как ни малейшего шума не слышалось из кабачка.