Протопали по дороге всадники. Пошли пешие воины, много, сотни, а потом тысячи. "Большая сила, - подумал У оценивающе.
– Солдаты у Полководца неплохие, и много у него солдат, если вдоль по дороге смотреть. А поперек - шестеро в ряд всего-то. Не пропустит дорога даже семерых в ряд. Значит, вся сила здесь на дороге, в данных условиях - шестеро". Все-таки правда в срезе. Разрежь и посмотри, если хочешь знать ее. Истина всегда не в общем виде, не в строчках боргесом, а в сносках нонпарелью, недаром в изданиях с претензией рядом с общим видом дают срез.

Приближался сам. В закрытых носилках путешествовал Полководец завоеватель и усмиритель, слава и гордость. Охраняли его отборные, но было их - справа и слева двое, больше дорога не позволяла. А сзади и впереди считать не приходится, их пусть те, кому надо, считают. "А кому и ни к чему", - подумал У и, когда поравнялись с ним носилки, свистнул.

Я встал из придорожной канавы и бликом метнулся к носилкам. Всего-то и нужна была ему секунда, и ему секунду эту дали. У рявкнул прежним своим военным голосом: "Стой!" - так, что присели на задние ноги лошади, и стрела свалила самого быстрого охранника, который занес было меч. "Тень, сообразил У.
– Ай, хорошо работает!".

Я выволок Полководца из носилок. Обнял его со спины крепче, чем возлюбленную, а в руках держал по ножу и ножами прикасался к сонным артерия. "Стоять!
– визгливо закричал Я.
– Все назад! Командуй", посоветовал он в обычном тоне Полководцу.

– Назад!
– подтвердил тот севшим голосом.

– И чтоб ни одного лучника!
– орал Я.
– Всем разойтись на пятьдесят шагов, пленников сюда. Всех!

– Нет!
– возмутился наконец Полководец.
– Рубите его!

Я опустил один нож к полководческому животу, держа другой на горле, и пообещал: "Я тебя пока убивать не буду, на первый случай, а наследства за глупость лишу". Пощекотал тусклым металлическим жалом. Полководец задумался. "Потом убью, если не поумнеешь", - помог ему Я.
– "Назад!" подтвердил свое первое приказание Полководец.

Привели пленников, развязали, отпустили в лес. Выждав время, достаточное для бегства многих, последним, с Полководцем у груди, стал пятиться к лесу Я. Перешагнул канаву, все еще касаясь ножом жирного затылка, а потом кувыркнулся в кусты и, не оглядываясь, быстро побежал. Разговаривать с солдатами ему больше было не о чем, а тратить время зря он никогда не любил.

У пошел в лес тоже. Конечно, неплохо было бы нарваться на драку, но сейчас, после ночного объяснения с сыном, он чувствовал себя заряженным бодростью надолго. Да и много их все-таки было, так что, если самому не убивать, скрутить могут. Больно уж много. Доставят в оправдание к правителю, а тот, пожалуй, и выполнит обещание: посадит. В одиночку У не хотел.

Про дракона (II)

Дракон шипел и плевался огнем. Шел к нему, заслонясь оплывающим шитом, рыцарь. Подошел - к убил с великим трудом и риском для жизни. Потом сел рыцарь на опаленную землю и, размазывая грязь по мужественным чертам, задумался. Но едва ли он думал о том, что было б, окажись температура пламени повыше или шкура еще толще. Не могут такие мысли приходить в рыцарскую голову. Тем более, что есть тут своя правда: не могло быть на него дракона с более убойными свойствами, потому что на каждый век - свой дракон. По силам, по способностям. Дракон, взращенный атмосферой своего времени, ведь не на пустом же месте он возник. Для появления дракона тоже нужны предпосылки, материальные и моральные.

Когда кончались героические эпохи, вымирали богатыри и бандиты. Когда садились на землю и начинали строить и созидать батька Махно и мама Маруська, везло тем героям, которые наряду с трицепсами получили от родителей в наследство лишнюю извилину на сером веществе. До этого проще бывало: явится чудовище и убивает, потом явится герой - и убивает чудовище: мечом, камнем, "медными руками", наконец. Но тут явился сфинкс, убивающий вопросами: эпоха потребовала ума. И нашелся. Эдип. Ответил - и сгинул сфинкс.

Одним драконам требуется построить мост через море за год и день. Других можно усмирить формулой. Всяких драконов хватает на человеческий век.

Те, кого Я смог собрать в лесу, расположились неподалеку от пещеры. У поневоле слышал все, что сын энергично объяснял им в порядке знакомства. Конспект этой речи выглядел приблизительно так:

– Туда вашу сюда и наоборот, - сообщал Я для зачина.
– Какие знают себя мужиками, те со мной. Бороться за вечные идеалы. Демократию. Свободу печати. В едином порыве. Резать, жечь и к ногтю гадов! За поруганные святыни отомстим. Мать, мать... Родина-мать... И воссияет то, что должно воссиять, и мир наступит, и в человеках благо... это. Благо, короче в человеках. Понятно? Кто со мной - влево, остальные - на все четыре стороны, и черт с вами, я больше таких спасать не буду.

Теперь лес на горе оказался густо населен, но люди прятались, изведав горя, и потому не спугивали тишину.

Только шорохи в ночи стали гуще.

Вокруг костра сидели втроем, тень не в счет. Я был радостен.

– С тобой на пару мы бы поработали, отец, - приговаривал он.
– Шел бы с нами, а? Ведь воевал когда-то? Воевал. Да как! До сих пор легенды рассказывают. Ведь подумать грустно, - обратился он к женщине, - каким воином он был! Сотню новобранцев за него предлагали! А теперь? Сидишь тут, - корил он У.
– Думаешь, тогда война была, а сейчас - шутки? Сейчас, может быть, и похлеще, чем тогда.