В общем, вышло так, что ночному посетителю самому дверь открывать пришлось.

Холод ночи ворвался в теплый мраморный вестибюль. Два сержанта-часовых скрестили штыки перед вошедшим, и появившийся неизвестно откуда розовый лейтенант государственной безопасности (со знаками различия капитана) требовательно протянул руку: «Вы от кого, товарищ? Ваш пропуск!»

Медленно повернул вошедший голову влево и посмотрел в глаза сержанту. Дрогнула у того винтовка. Незаметно дрогнула. У винтовки длинный тонкий штык. Кончик штыка вроде худой чувствительной стрелки точного прибора. Вот этот-то кончик и дрогнул. Заметить это мог только тот, кто рядом стоял и внимательно за кончиком штыка следил. Но кто в четыре ночи мог стоять рядом с сержантом государственной безопасности и рассматривать кончик его штыка? Так что у историков на этот счет разные мнения: одни доказывают, что дрогнул кончик штыка, другие – не дрогнул. Я лично склоняюсь к тому, что все ж таки дрогнул. Но чуть заметно.

Как бы там ни было, дрогнул он или нет, но отошел штык, открывая вошедшему дорогу. Повернул человек в шинели голову вправо и посмотрел в глаза другому сержанту. И второй штык дрогнул. Незаметно совсем. И тоже отошел.

Тогда человек в солдатской шинели посмотрел в глаза лейтенанту. Смутился лейтенант. Потупился. Отвел взгляд на большие стенные часы и постарался запомнить время. Стрелки показывали 3 часа 56 минут. Не знал лейтенант, зачем надо запоминать время. А была это просто защитная реакция мозга. Лейтенант существом своим понял, что это – ОН. Но сознанию надо время, чтобы смириться с новостью такой сокрушающей силы. Психология наша устроена так, что в ситуациях, отличающихся крайней остротой и драматизмом, возникает тормозящая реакция мозга, которая не позволяет совершенно необычной новости мгновенно распространиться страшным ударом по всему телу. Мозг не желает принимать такую новость быстро и сразу и смягчает ее тысячей протестов: такого быть не может! Никогда!

Это просто невероятно. Почему ночью? Почему без предупреждения? Почему без охраны? Почему машина сразу ушла, не дожидаясь? Что ж он так, один и остался? Почему была только одна машина? Почему без сопровождения? Он никогда не ходит один. Тем более – ночью. Это не он! Не похож. На портретах он другой совсем. А если просто двойник? Загримировали двойника и проверяют бдительность…

Тяжелый взгляд прошил лейтенанта государственной безопасности насквозь, вспорол его внутренности, как крестьянская рогатина вспарывала брюхо бонапартову солдату. Такой взгляд лейтенант ощущал на себе только однажды: в зоопарке на Красной Пресне так на него смотрел двенадцатиметровый бразильский удав из дебрей Амазонки. Но тогда между лейтенантом и удавом было толстое стекло.

Сейчас стекла не было.

Лейтенант качнулся, но сохранил вертикальное положение потому, что взгляд одновременно толкал, отбрасывал и опрокидывал его тело и в то же время притягивал. Силы уравновешивались, и лейтенант не падал ни вперед, ни назад. От этого взгляда ноги лейтенанта стали легкими, живот – невесомым, грудь – воздушной, зазвенели в мозгу колокольчики, ударили в тело сто миллионов иголочек, зашумело вокруг. Вот тут и нарушилось равновесие сверхмощных сил, которые одновременно лейтенанта притягивали и отбрасывали. Магнитная сила взгляда превзошла силу отбрасывающую, и лейтенанта потянуло навстречу желтым глазам. Потолок скользнул назад, а пол ударил лейтенанта в лицо. Ему повезло: пол ударил его не сверкающим мрамором, но толстым мягким ковром. Именно в этот момент его сомнения рассеялись. Понял лейтенант государственной безопасности: это не двойник.

Двое со штыками вытянулись струнами и больше не дышали, и не моргали. В голове левого сержанта змеиным хвостом скользнула мысль помочь упавшему лейтенанту, но только облизнул сержант пересохшие губы, и тут же мысль эту забыл, как и все остальные мысли.

Вошедший с интересом и непониманием посмотрел на тело у своих ног и осторожно переступил его:

– Какие нежные лейтенанты в государственной безопасности.

Прет «Главспецремстрой», грохочут под ним мосты, стучат колеса на стыках, Холованов водку пьет. Натура широкая. Много в ту натуру водки вмещается. И не пьянеет. В седьмом купе Жар-птица в бреду смеется. И Сталина зовет. Над кем смеется? Что ей Сталину докладывать? Унесла ли она документы на Холованова? Ясно, унесла. Иначе не смеялась бы. Теперь все документы Сталину достанутся. Все, что чекисты за двадцать лет на Холованова собрали… А было, что собирать… Узнать бы у нее, куда она дела на Холованова попрятала. Потом придушить. А если и не удастся узнать, все одно – придушить. Ей сейчас много не нужно, ладошкой рот прижать – ни один доктор потом не дознается… И Сталин не в обиде. Доложить Сталину: так и так, перед смертью говорила, что, мол, папку на Сталина нашла и сожгла… А «Контроль-блок» в речку выбросила.

И решил Холованов…

По белой мраморной лестнице, по широкому красному ковру человек в солдатской шинели поднялся к бюсту Дзержинского, где вторая пара часовых грохнула прикладами, с особой четкостью выполнив ружейный прием «На караул, по-ефрейторски»: винтовки со штыками резко вперед, так же резко назад и вправо. Замерли. Осмотрел их человек придирчиво, кивнул одобрительно: хоть какой-то в этом доме порядок; и повернул по широкой лестнице вправо. Рванули оба часовых винтовки влево к плечам, отбросили резко вперед и тут же – назад, снова грохнув прикладами об пол. И застыли.

Обернулся человек в шинели, посмотрел на тех, что у двери. А те замерли изваяниями мраморными. А лейтенант, раскинув руки, лежит. И пока не шевелится. Качнул пришедший плечом, как бы повторяя удивленно: «Какие нежные лейтенанты в государственной безопасности».

А по коридорам, кабинетам и залам огромного здания как взрывная волна, ломающая стены и двери, расшибающая людей вдребезги, вминающая их в стены и потолки, прокатилась весть: «ОН». И сразу же за первой всесокрушающей волной – вторая: «ТУТ». От архивных и расстрельных подвалов, от подземных кочегарок и крематориев, через стрекочущие телеграфные залы, через начальственные кабинеты, через пыточные камеры и одиночки, через буфеты и рестораны, через бесчисленные лифты и лестницы до прогулочных двориков на самой крыше прокатились две ударные волны и, столкнувшись в единый опрокидывающий гул, вновь прокатились по коридорам и лестницам: «ОН ТУТ».

Захлопали двери кабинетов. Затрещали телефоны. Побежали посыльные. Часовые по лестничным клеткам налились суровой решительностью. Надзиратели по тюремным коридорам подтянули ремни, чуть отпущенные по случаю ночи, застегнули верхние пуговки на воротниках, расстегнутые по тому же случаю. Следователи-ночники и подследственные приободрились. Спящие смены караульных во сне засопели, замычали, насторожились, напряглись в готовности проснуться и сорваться по команде: «Кр-р-раул! В ружье!»

Два размякших милиционера на площади Дзержинского встрепенулись при виде величественного зрелища: в огромном доме, в котором светилось всего тридцать-сорок окон, вдруг то там, то тут пошли зажигаться окошки по одному, группами и целыми этажами. И осветилось все.