Тут я начал злиться: «Кто нашел переводчиков? Кто нашел редакторов? Кому все это нужно?» На Запад бежали люди, имена которых становились известны всему миру. Люди улетали на самых быстрых в мире истребителях, люди уходили с высших постов ООН, уезжали люди, у которых отцы занимали посты в Политбюро.

И прежде всего писателей-невидимок надо приставлять к людям с именами – красиво написанную историю пристегивать к знаменитому имени или событию.

А я уходил без шума, в прессу не полез, от сенсации уклонился и даже скрыл свое настоящее имя, прикрывшись шуточным псевдонимом. Почему же мне «нашли знаменитого писателя», а людям с именами не нашли?

Есть в этом мире писатели-невидимки, но ни у кого ничего хорошего из этого пока не получилось: писатель-невидимка, продающий свое мастерство, из мастера быстро переходит в разряд ремесленника. Не верю тем, кто продает себя, и знаю, что ничего хорошего от совместной работы с ними получиться не может. И потому свои книги я решил писать сам. Потому решил не корчить из себя писателя, а писать так, как умею: ясно и просто – и чем проще, тем лучше. От одной книги к другой техника письма (на мой взгляд) становится лучше. Свою первую книгу «Рассказы освободителя» я бы писал сейчас совсем не так, а может, не писал бы вовсе.

Редакторы с переводчиками мне попадались не лучшие, а обыкновенные, за исключением Польши – там переводил мой хороший друг, боец польского антикоммунистического подполья Анджей Миетковский. Перевел (сужу по реакции читателей) с любовью. А в других странах переводчики и редакторы резали мои книги беспощадно.

В английских, американских и многих других изданиях отсутствует, например, глава про арбузы и дядю Мишу. Для меня дядя Миша – центральная фигура «Аквариума», а они никак не могли понять, зачем в книгу введен этот персонаж, и вырезали его. Спорил с редакторами, спорил с переводчиками – не переспорил. И шутки мои переводу не поддавались, и потому их просто выбрасывали из текста. Но книги и после этого читались на всех языках.

Я обращал внимание критиков: если на любом языке при любом переводе любая из семи моих книг все равно хорошо читается, так, наверное, это не только заслуга переводчиков и редакторов. Не могут же с плохих книг получаться только хорошие переводы? И хотелось кричать: вы мои книги на русском языке читайте…

Но на русском-то как раз издать их было невозможно. Каждая из моих книг была бестселлером на многих языках, но на русском языке на Западе удалось опубликовать только две и, по-моему, не самые сильные: «Рассказы освободителя» и «Аквариум». Их быстро расхватали. По законам рынка следовало публиковать больше, если есть спрос, но не публиковали.

А моя борьба за публикацию «Ледокола» на русском языке продолжалась более десяти лет.

Но на Западе ни один издатель русских книг так и не решился публиковать «Ледокол» отдельной книгой.

И в России «Ледокол» во времена, когда буйствовала «гласность», ходил много лет по редакциям и издательствам; нашлись умники, которые рукопись скопировали, чуть подправили и выдали за свое творение; нашлись издатели, которые подписывали контракты, но так и не решились их выполнить. Одним словом, долгие годы я считал себя знаменитым японским писателем…

А потом повезло! Нашел меня издатель из России. Его зовут Сергей Леонидович Дубов.

Он первым не побоялся издать главную книгу моей жизни «Ледокол» – на русском языке отдельной книгой. Шарахнул огромными тиражами.

Не будем вступать в идеологический спор, хорошая книга «Ледокол» или плохая, но Дубов первым совершил то, чего в российской истории не бывало.

Запрещенная литература публиковалась во все времена на Западе и перебрасывалась в Россию. Первый раз случилось так, что запрещенная литература печатается в России и перебрасывается в русское зарубежье.

И все было бы прекрасно, но… посыпались вопросы и из России: «Витя, а кто это за тебя пишет книги? Например, кто написал „Аквариум“?»

Хорошо, что после выхода «Аквариума» на русском языке в журнале «Нева» нельзя больше сказать, что русский такого написать не мог, и так больше не говорят – ясно, написал такое русский, но только не я, а какой-то другой русский.

И стали ученые мужи строчить научные трактаты: не мог Суворов такую книгу написать.

Логика непробиваемая: мы этого Суворова не знаем, мы его никогда не видели, мы с ним никогда не разговаривали, но ясное дело – он такого написать не мог, а вот другой дядя, которого мы не знаем, которого мы никогда не видели, с которым никогда не разговаривали, вот он мог такое написать.

Обычно я спрашиваю:

– Господин «научный профессор», а если бы вы так писать умели, вы бы такую книгу отдали? Чтобы деньги и слава кому-то, а вам, извините за выражение…

– Нет, – отвечал каждый профессор, – я бы славу свою не отдал, но…

– Но вы думаете, что кто-то глупее вас бывает?

Один очень ученый литературовед доходчиво объяснил, что бывший офицер стать писателем не может, что в русской литературе не было еще такого, чтобы офицер стал писателем. Я ему напомнил, что вся русская литература от Льва Толстого до Александра Солженицына, от Лермонтова, Куприна, Станюковича до Виктора Некрасова… А мне в ответ: «Но ты же не Лев Толстой». Против этого не попрешь – я и вправду не Лев Толстой.