– Вот мы и встретились, - сказал он.
– А ты почему здесь? Ты ждешь кого-нибудь?

– Нет, - проговорила она.
– Я никого не жду.

Она посмотрела в окно, и он вдруг понял.

– Ты провожала, - тихо сказал он.

Она кивнула.

– Кого? Неужели нас?

– Да.

У него остановилось сердце.

– Меня?
– спросил он. Подошел Гриша и поставил на столик два потных ледяных бокала.

– Нет, - ответила она.

– Володьку?
– сказал он с горечью.

– Да.

Гриша тихонько ушел.

– Какой милый мальчик, - сказала она.
– Сколько ему лет?

– Восемнадцать.

– Неужели восемнадцать? Вот забавно! Ты знаешь, он совсем не похож на Быкова. Даже не рыжий.

– Да, время идет, - сказал Дауге.
– Вот я уже и не летаю.

– Почему?
– равнодушно спросила она.

– Здоровье.

Она быстро взглянула на него.

– Да, ты неважно выглядишь. Скажи...
– она помолчала.
– А Быков тоже скоро перестанет летать?

– Что?
– спросил он с удивлением.

– Я не люблю, когда Володя уходит в рейс без Быкова, - сказала она, глядя в окно. Она опять помолчала.
– Я очень боюсь за него. Ты ведь знаешь его.

– А причем здесь Быков?
– спросил Дауге неприязненно.

– С Быковым безопасно, - сказала она просто.
– Ну, а как твои дела, Григорий? Как-то странно, ты - и вдруг не летаешь.

– Буду работать в институте, - сказал Дауге.

– Работать...
– она покачала головой.
– Работать... Посмотри, на что ты похож.

Дауге криво усмехнулся.

– Зато ты совсем не изменилась. Замужем?

– С какой стати?
– возразила она.

– Я вот тоже так холостяком и остался.

– Не удивительно.

– Почему?

– Ты не годишься в мужья.

Дауге неловко засмеялся.

– Не нужно нападать на меня, - сказал он.
– Я просто хотел поговорить.

– Раньше ты умел говорить интересно.

– А что, тебе уже скучно? Мы говорим всего пять минут.

– Нет, почему же?
– вежливо сказала она.
– Я с удовольствием слушаю тебя.

Они замолчали. Дауге мешал соломинкой в бокале.

– А Володю я провожаю всегда, - сказала она.
– У меня есть друзья в управлении, и я всегда знаю, когда вы улетаете. И откуда. И я всегда его провожаю.
– Она вынула соломинку из своего бокала, смяла ее и бросила в пепельницу.
– Он единственный близкий мне человек.
– Она подняла бокал и отпила несколько глотков.
– Сумасшедший мир. Дурацкое время, - сказала она устало.
– Люди совершенно разучились жить. Работа, работа, работа... Весь смысл жизни в работе. Все время чего-то ищут. Все время что-то строят. Зачем? Я понимаю, это нужно было раньше, когда всего не хватало. Когда была эта экономическая борьба. Когда еще нужно было доказывать, что мы можем не хуже, а лучше, чем они. Доказали. А борьба осталась. Какая-то глухая, неявная. Я не понимаю ее. Может быть, ты понимаешь, Григорий?

– Понимаю, - сказал Дауге.

– Ты всегда понимал. Ты всегда понимал мир, в котором ты живешь. И ты, и Володька, и этот скучный Быков. Иногда я думаю, что вы все просто ограниченные люди. Вы просто неспособны задать вопрос - "зачем?" - Она снова отпила из бокала.
– Ты знаешь, недавно я познакомилась с одним школьным учителем. Он учит детей страшным вещам. Он учит их, что работать гораздо интереснее, чем развлекаться. И они верят ему. Ты понимаешь? Ведь это же страшно! Я говорила с его учениками. Мне показалось, что они презирают меня. За что? За то, что я хочу прожить свою единственную жизнь так, как мне хочется?

Дауге хорошо представил себе этот разговор Марии Юрковской с пятнадцатилетними пареньками и девчонками из районной школы. Где уж тебе понять, подумал он. Где тебе понять, как неделями, месяцами с отчаянием бьешься в глухую стену, исписываешь горы бумаги, исхаживаешь десятки километров по кабинету или по пустыне, и кажется, что решения нет и что ты безмозглый слепой червяк, и ты уже не веришь, что так было неоднократно, а потом наступает этот чудесный миг, когда открываешь, наконец, калитку в стене, и еще одна глухая стена позади, и ты снова бог, и вселенная снова у тебя на ладони. Впрочем, это даже не нужно понимать. Это нужно чувствовать. Он сказал:

– Они тоже хотят прожить жизнь так, как им хочется. Но вам хочется разного.

Она резко возразила:

– А что, если права я?

– Нет, - сказал Дауге.
– Правы они. Они не задают вопроса "зачем?".

– А может быть, они просто не могут широко мыслить?

Дауге усмехнулся. Что ты знаешь о широте мысли, подумал он.

– Ты пьешь холодную воду в жаркий день, - сказал он терпеливо.
– И ты не спрашиваешь - "зачем?". Ты просто пьешь, и тебе хорошо...

Она прервала его: