Майкл Стайнберг был именно тем, что ожидал лицезреть Карсон. Истинный семит, что твой торговец коврами. Стой лишь разницей, что он оказался способен на сочувствие и понимание.

– В здешней тихой, приятной атмосфере, проникнутой духом познания, едва ли можно было ожидать несчастных случаев, какие бывают на производстве, сказал он. Стайнберг сгорбился в удобном кресле напротив голого стола Карсона и суетился над своими бумагами, будто наседка. - Университет Грейдинг, и вдруг - взрывы!

Вот именно. Наконец-то нашелся понимающий человек. Но кто он! Карсон хоть и был тронут его сочувствием, а все же знал, что негоже выносить сор из университетского городка.

– Доктор Филпотт - выдающийся сотрудник факультета. Возможно, его научные исследования... - Тут Карсон решил, что вправе издать суховатый смешок, - ...иногда и кажутся малость жутковатыми. Это надо признать. Но правда и то, что они совершенно необходимы.

– Но нужны ли они именно здесь? - спросил страховой агент, постукивая авторучкой по стопке бланков. Это раздражало.

Зародившееся было в груди Карсона чувство товарищества слабо задергалось и испустило дух.

– Что вы хотите этим сказать? Разумеется, они нужны здесь. Доктор Филпотт - профессор нашего университета.

– Извините, доктор Карсон, - сказал агент, втягивая голову в плечи и хлопая глазами за стеклами очков в черной оправе. - Разумеется, я говорю не от имени компании, а лишь делюсь с вами мыслью, которая пришла мне на ум только что и, возможно, покажется вам дельной.

– Боюсь, что не понимаю вас.

– Доктор Филпотт - профессор университета Грейлинг, - сказал Стайнберг, пожимая плечами. - Но разве его лаборатория должна непременно располагаться здесь? Разве для нее не найдется гораздо лучшего места?

Карсон никак не мог уразуметь, о чем ведет речь его собеседник.

– Например?

– Ну, не знаю... Военный лагерь или что-нибудь в этом роде. - Он указал своей авторучкой на окно. - Кажется, неподалеку отсюда есть какое-то правительственное учреждение. А у вас, должно быть, найдутся связи в Вашингтоне.

– Есть несколько человек, - неохотно согласился Карсон. Негоже распространяться о своем влиянии, тем более в беседах с незнакомыми евреями из страховых компаний.

– Когда доктор Филпотт пребывает в своей профессорской ипостаси, пусть себе живет здесь, в университетском городке. В прекрасном, надо сказать, университетском городке, - продолжал Стайнберг. - На когда доктор Филпотт становится исследователем, ему лучше уезжать в какое-нибудь другое место. Миль за двадцать? Может, за тридцать отсюда? На какой-нибудь правительственный объект, где знают, что делать, если рванет.

Карсону вдруг показалось, что в словах этого человека есть смысл. Президент даже улыбнулся гостю.

– Мистер Стайнберг, возможно, вы правы, - сказал он.

Стайнберг передернул плечами и втянул в них голову. Потом усмехнулся своей кривой вороватой усмешкой и ответил:

– Ну а заодно и моя компания сбережет несколько долларов.

Аннаниил

Основой антисемитизма, несомненно, служит страх перед необузданным еврейским коварством. Иными словами, коль скоро они сторонятся "нас", "мы" считаем их чужаками, вот и получается, что они и впрямь чужаки. Стало быть, им нет нужды терзаться угрызениями совести, ведя дела с "нами". И они могут хитрить сколько душе угодно. Хитрость - залог их общественной полезности; они прекрасные законники, врачи, счетоводы и так далее. Но отсутствие угрызений совести делает их опасными. Посему то, на что они способны, мгновенно превращается в то, что они делают в действительности, да еще так хитро, что у "нас" кишка тонка поймать их на этом. Они и впрямь себе на уме, и у них нет никаких причин быть милосердными по отношению к "нам". До чего же это мерзко.

Ходдингу Кэйбелу Карсону нет ровни. Он выслушивает распоряжения сверху и передает их вниз. Кто же сможет внушить ему то, что я хочу? Никто из его окружения на это не способен.

Надо, чтобы этим занялся какой-нибудь чужак. Кроме того, чужак должен произвести на Карсона впечатление человека хитроумного. Лучше всего сделать Карсону предложение таким образом, чтобы он подумал, будто чужаком движет простое человеколюбие, хотя в глубине души чужак, разумеется, будет печься о собственной выгоде.

Ведь люди, право слово, простаки.

Ну а теперь - в Москву.

3

Григорий проснулся. Теперь будильник был ему, по сути дела, и не нужен, хотя Григорий привычно заводил его каждый вечер, прежде чем проглотить свою полуночную пилюлю. Теперь он просыпался за пять, семь или девять минут до начала трезвона и неподвижно лежал в черной мгле, чувствуя, как кипит его возмущенный разум. Почему-то в эти короткие мгновения, в темноте, в четыре часа утра, перед приемом пилюли и самым началом трезвона, ему зачастую лучше всего думалось, и он записывал в лежащий у кровати блокнот по меньшей мере одну новую шутку.