Иисус знает, что Он – Мессия, Помазанник как таковой. Он – Царь. Его царство состоит из покорных Богу сердец, из мира, который будет преобразован этими направляемыми Богом человеческими сердцами... Он – Священник; человеческие сердца – в отдаче любви, в очищении покаянием, в освящении жизни – Он возносит к Отцу. К ним же Он приводит Божию благодать, чтобы все существование стало одной единственной тайной соединения... Но все это – не насильно, а пророческой мощью любви и истины, которая есть «дух и жизнь» (Ин 4.24). Образ Мессии имеет беспредельное значение. Не слово, которое Он говорит, не дело, которое Он делает, не наставление, которое Он дает, является решающим, а Он Сам, то, что Он есть. В Нем, единственном из живущих, небо обращается к земле. В Нем человеческая воля сливается с Божией. Миры встречаются, и там, где они проникают друг в друга, находится Он. Вернее, в нем они проникают друг в друга. Он – Посредник. Между человеком и Богом Откровения не существует непосредственных отношений прощения и возвращения. Путь от человека к Богу и от святыни к нам идет только через Посредника. Беспредельность же значения Посредника состоит в том, что Он совершенно бескорыстен. Он живет не для Себя, но только для славы Отца и для спасения братьев Своих. «Для вас» – вот формула существования Посредника. Он жертвенен по самому Своему существу. В Его бытии написано, что он «предан». Как осуществится Его жертва, зависит от того, каким путем пойдет история, а это определяется нерасторжимым переплетением человеческого решения и воли Отца. Жертвой может быть просто любовь, если люди веруют, – она должна осуществиться через гибель, если люди замкнутся в себе.

Помазание – это таинственное воздействие Бога, которым отдельный человек изымается из повседневности и помещается на рубеж миров: для Бога – по направлению к людям, для людей – к Богу. Это исполняется во Христе, – так, что всякое другое помазание есть не более чем предчувствие Его помазанности. А оно, возвещаемое «полнотой елея», есть Сам Дух Святой. Через Него Дева прияла Сына Божия. В Нем Мессия живет, действует, говорит.

Поэтому Его и можно познать только в Святом Духе. Когда Петр на Его вопрос отвечает Ему: «Ты Христос, Сын Бога Живаго», Иисус говорит ему с ликованием: «Блажен ты, Симон, сын Ионин; потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, сущий на небесах», что означает: это понимание ты получил не от земли, не от своего духа, но от Духа Божия. Своим свидетельством Петр, познав это, оказывается там, где Мессия находится самим Своим бытием. Но тут же выясняется, как трудно там быть. Спустя одно мгновение Иисус говорит о страдании, и тут Петр пытается удержать Его: «Да не будет этого с Тобою», так что Господь, резко «обратившись», отталкивает его: «Отойди от Меня, сатана! ты мне соблазн; потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое». Тут Петр вновь становится самим собой и больше не узнает Мессии (Мф 18.13-23).

Как потрясает, что Иисус только теперь, «восхотев» идти в Иерусалим (Лк 9.51), говорит открыто о своей сущности – и даже тут заканчивает строгим повелением не говорить никому, что Он Мессия. Сама Благая Весть просто-напросто и состоит в том, что Он Мессия – и тем не менее Он долгое время вообще не упоминает об этом. Первые, кто узнает Его, – это бесы. Несчастные люди, в которых действует злая неземная сила, ощущают присутствие Того, Кто явился из иного мира. Они знают про пришествие, посланничество, приближающееся искупление. Иисус же с угрозой запрещает им говорить об этом (Мф 12.16). Затем народ, с его инстинктом видеть глубже образованных, смутно угадывает правду о Нем. Но Он ему не доверяется. Почему? Почему Он не скажет прямо: «Это Я»? Почему не отзывается, когда они заговаривают с Ним об этом? Потому, что Он знает, что не найдет в них отклика. Они действительно ожидают Мессию, но Мессию земного царства. Это действительно должно быть религиозное царство, теократия, но оно должно означать увековечение Ветхого Союза, а не заключение Нового, небесного. Иисус знает, что как только прозвучит слово «Мессия», Его поймут в этом смысле и опутают сетями обмана. Поэтому Он молчит и старается сначала обратить сердца, чтобы они раскрылись для приятия Нового. Но это не удается, и весть остается невысказанной. Она, подобно запечатанному письму, достигает темницы Иоанна, который спрашивает через своих учеников: «Ты ли Тот, Который должен прийти, или ожидать нам другого?» Ему Иисус отвечает словами пророчества: «Пойдите, скажите Иоанну, что слышите и видите: слепые прозревают и хромые ходят, прокаженные очищаются и глухие слышат, мертвые воскресают и нищие благовествуют. И блажен, кто не соблазнится о Мне» (Мф 11.4– 6). Иоанн, живущий духом пророков, распознает истину. В таком же запечатанном виде Иисус доверяет Весть Своим ученикам, запрещая разглашать ее.

Мессия пришел, но дальнейшее развитие событий зависит от готовности людей. Мир отверг Его, и Он уже не может стать тем мирным владыкой, по пришествии Которого все должно было, согласно пророчеству, расцвести в бесконечной полноте. Поэтому преданность, которая заложена в основе Его существа и должна была бы открыться в преображающей сердца бесконечной любви, выражается по-иному. Он предает Себя в руки врага. Мессия погибает. Жертвенность, присущая Его существу, выражается в смерти. Так с торжественным возвещением Его сущности сочетается мрачное предвидение страданий: «С того времени Иисус начал открывать ученикам Своим, что Ему должно идти в Иерусалим, и много пострадать от старейшин и первосвященников и книжников, и быть убиту, и в третий день воскреснуть» (Мф 16.21).

Мессианскому Первосвященнику не дано таинством святого обращения привести все сотворенное к Богу. Некоторые фразы прощальных речей и Первое Послание апостола Иоанна отдаленно дают нам почувствовать, как все это могло бы быть. Но это таинство заменяется таинством Его смерти. На тайной Вечере Он дарует своим Себя Самого, Свое «преданное» тело и Свою «пролитую» кровь (Лк 22.19-20). Отныне Евхаристия на все времена остается тем, о чем говорит Павел в Первом Послании к Коринфянам: «Всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, смерть Господню возвещаете» (1 Кор 11.26). Его царственность не может уже стать сияющим откровением Божественной силы, господствующей потому, что она есть любовь и истина. Покорение мира уже не может совершиться как озарение сердец Божьим светом и огнем; оно должно пройти через победу ненависти. Венец мессианского Царя становится терновым венцом.

Тем не менее предустановленное остается неизменным. Сущность Мессии не меняется. И мы, хоть и с серьезностью раскаяния, все же спрашиваем себя: не на этом ли пути, вступать на который не следовало бы никогда, только и могли явиться последнее откровение Божией любви и святая полнота мессианской славы? Не на это ли указывает Он нам словами, произнесенными Им после воскресения: «Не так ли надлежало пострадать Христу и войти в славу Свою?» (Лк 24.26). Но кто имеет право сказать, что понимает Божественную свободу этой необходимости?

Если бы перед Новым Заветом был поставлен вопрос, что такое человек, то ответ был бы дан словами апостола Иоанна: то существо, которое «так возлюбил Бог... что отдал Сына своего Единородного» (Ин 3.16)... Но этот ответ сразу же дополнился бы другим: то существо, которое дошло до того, что убило Дарованного ему. Столько слепоты, столько зла и разрушительных истинктов было в человеке, что его хватило на то, чтобы погубить Христа. Но если бы кто-нибудь возразил: Что общего у тех людей со мной? Какое мне дело до Анны и Каиафы? – то этим он показал бы, что не имеет представления об общей ответственности, связывающей всех людей. Уже и по естественной исторической связи каждый отвечает за всех, а все должны нести бремя одного; тем более это верно, когда речь идет о великой общности вины и искупления... Но на тот вопрос Писание дает еще и третий ответ: человек – это то существо, которое отныне живет, исходя из судьбы Христа. На нем по-прежнему почиет любовь Божия, но на нем же лежит и ответственность за то, что ей пришлось идти путем смерти.

После того, как Матфей в двенадцатой главе рассказал о том ожесточенном столкновении с фарисеями, при котором Христос обвинил их в хуле на Духа, он повествует о том, как приходят некоторые люди и хотят получить от Господа знамение. Не какое угодно, а великое мессианское знамение, ожидавшееся апокалиптикой того времени. На это Он отвечает: «Род лукавый и прелюбодейный ищет знамения; и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы-пророка. Ибо как Иона был во чреве кита три дня и три ночи, так и Сын Человеческий будет в сердце земли три дня и три ночи. Ниневитяне восстанут на суд с родом сим, и осудят его: ибо они покаялись от проповеди Иониной; и вот, здесь больше Ионы. Царица Южная восстанет на суд с родом сим, и осудит его; ибо она приходила от пределов земли послушать мудрости Соломоновой; и вот, здесь больше Соломона» (Мф 12.39-42). Возможность грядущего отвержения и смерти уже бросает свою тень на эту сцену. Мы еще увидим, что означает пророческое прозрение еще не случившегося. Та же мысль появляется в начале шестнадцатой главы. Здесь противники также требуют знамения, Он же отвечает: «Вечером вы говорите: „будет ведро, потому что небо красно“; и поутру: „сегодня ненастье, потому что небо багрово“. Лицемеры! различать лице неба вы умеете; а знамений времен не можете? Род лукавый и прелюбодейный знамения ищет, и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы-пророка. И, оставив их, отошел» (Мф 16.2-4).