Но возможность спасения была и здесь. Он был призван стать апостолом и мог на самом деле им стать. Но потом готовность обратиться, должно быть, сошла на нет. Мы не знаем, когда это произошло, может быть, в Капернауме, когда Иисус возвестил Евхаристию и Его речь показалась слушателям немыслимой. В этот момент общественное мнение отвернулось от Иисуса, и даже «многие из учеников Его отошли от Него» (Ин 6.60-66). Потрясение должно было тогда проникнуть и в тесный круг самых близких, ибо не напрасно Иисус задал двенадцати вопрос: «Не хотите ли и вы отойти?» Веровать в полном смысле этого слова не был способен ни один из них. Петр сделал максимум возможного, когда он, так сказать, совершил прыжок в доверие и этим спасся: «К кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни» – мы не понимаем, но верим в Тебя и ради Тебя приемлем Твои слова (Ин 6.68-69).

Может быть, тогда и угасла вера в сердце Иуды. То, что он тогда не ушел, а остался в числе «двенадцати», было началом предательства. Почему он остался, сказать трудно. Может быть, у него все же оставалась еще надежда внутренне обновиться или он хотел посмотреть, что будет дальше – если не начинал уже делать некоторые расчеты. Ко времени, непосредственно следующему за этим, относится трапеза в Вифании, на которой он возмущается любвеобильным расточительством Марии, и надо сказать, что другие тоже возмущаются, морализирование одолевает их всех. Но Иуда говорит, что деньги следовало бы использовать для нищих. Тут Иоанн не может удержаться от страшного обвинения, зафиксированного в священной книге: «Сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих, но потому, что был вор. Он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали» (Ин 12.6).

Оставшись, Иуда подверг себя страшной опасности. Нелегко выносить около себя бремя святого, мыслящего и действующего в Боге. Совсем неразумно полагать, что близость к святому человеку, а тем более к Сыну Божию, прекрасна сама по себе, что она может сделать только хорошим. Она может сделать и дьяволом! Сам Господь говорит это: «Не двенадцать ли вас избрал Я? но один из вас диавол» (Ин 6.70).

Иуда не был им с самого начала, вопреки тому, что думает народ, – он стал им, и именно в близости к Искупителю. Можно даже сказать: вследствие близости к Искупителю, ибо пришел «Сей на падение и на восстание многих» (Лк 2.34). В особенности после Капернаума положение должно было стать для него невыносимым. Все время иметь перед глазами этот Образ, все время чувствовать Его сверхчеловеческую чистоту, все время – и это было самым тяжелым – ощущать это жертвенное настроение, эту решимость отдать Себя за людей, – вынести это мог только тот, кто любил Иисуса. Трудно выносить даже человеческое величие – собственно, следовало бы сказать: прощать его величие – когда ты сам не велик. А когда это религиозное величие? Божественное жертвенное величие? Величие Искупителя? Если нет у тебя чистой готовности верить и любить, готовности признать Его, Святого и Крепкого, началом и мерилом, то все будет отравлено. Злая раздраженность возникает в таком человеке. Он восстает против мощи Его пафоса, критикует Его слова и дела все чаще, все резче, все озлобленнее, пока присутствие Святого не становится совершенно невыносимым, пока не начинает казаться отталкивающей Его манера держаться, звук Его голоса...

Так стал Иуда естественным союзником врагов, все фарисейские инстинкты пробудились в нем, и он увидел в Иисусе великую опасность для Израиля. Одновременно в нем зашевелилось и стало расти все самое низменное, причем питательной средой служила именно ненависть к невыносимо высокому. Деньги опять стали для него важны и превратились в непреодолимое искушение – а потом было уже достаточно любой мелочи, одной какой-нибудь встречи, чтобы сложился план.

В чем заключалось предательство? Лучший ответ, по всей вероятности, самый простой: носителям власти было важно заполучить Иисуса как можно более незаметным образом, так как народ еще находился под впечатлением его входа в Иерусалим; Иуда же, знавший привычки Иисуса, мог им сказать, где можно схватить Его в тихом месте. Повествование о Тайной Вечере показывает нам внутреннее состояние этого человека: своеволие, дерзость, доходящую до вопроса: «Не я ли?» (Мф 26.25). Здесь уже господствует низость, – такая низость, которая потом доходит и до сговора с насильниками о дружеском поцелуе как об условном знаке. Страшные слова пишет опять Иоанн – с точки зрения чисто человеческой он, должно быть, смертельно ненавидел Иуду; после того как Иисус подал ему кусок, «вошел в него сатана» (Ин 13.27). Этот кусок не был Евхаристией – в тайне веры Иуда не участвовал. То, что он получил, было знаком внимания, из тех, которые хозяин оказывал за пасхальной трапезой, обмакивая в чашу «харосет», пучок горьких трав, и затем передавая его одному из сотрапезников. Это проявление любви, последнее, тихое завершающее движение, заставило все в Иуде окаменеть. Тогда «вошел в него сатана». После того, что он сделал, пришло раскаяние. Внезапно он понял, что потерял. Но воспоминание уже не могло изменить совершившихся фактов, смотревших на него холодными глазами тех, кому он послужил. Что за странный, беспомощно-потрясающий жест, когда он бросает деньги в ящик для пожертвований!.. И после этого лишает себя жизни.

Но, говоря об Иуде, мы лучше не будем останавливать свой взор на нем одном. Иуда совершил предательство – но только ли он один был близок к нему. А как поступил Петр, которого Иисус взял с Собой на гору Преображения и сделал краеугольным камнем Церкви? Когда сгустилась опасность, найдя себе сад мую жалкую форму выражения в словах привратницы: «И этот был с Ним» он поспешил сказать: «Я не знаю Его» (Лк 22.56-57). И уверял и клялся – один раза и другой, и третий (Мф 26.72-74). Ведь это было предательством, а то, что он не погиб и нашел путь к покаянию и обращению, было ему даровано только Боя жией благодатью... А как было с Иоанном? Ведь и он бежал, и его, возлежавшего на груди Иисуса, это бегство особенно тяготило. Правда, потом он вернулся в стоял у креста, но то, что он оказался в состоянии вернуться, было ему так же даровано... Все же остальные рассеялись, как овцы стада, когда пастырь поражен (Мф 26-31). А народ? Народ, которому Он постоянно помогал, исцеляя больных, насыщая голодных и укрепляя сердца? Народ, который признал Его Мессией и восторженно приветствовал? Как же предал Его этот народ, когда предпочел Ему разбойника с большой дороги!.. А Пилат? Ведь что трогает нас так глубоко в беседе между ним и Господом? В какой-то момент скептический римлянин начинает чувство вать и видеть Иисуса. Мы ощущаем, как между этими двумя людьми протягиваются первые нити доверия. Но потом вмешивается расчетливый рассудок, и Пилат умывает руки (Мф 27.24). Нет, в Иуде просто с предельной обнаженностью проявилась возможность, существовавшая в каждом из тех, кто окружал Иисуса. В сущности, ни у кого из них не было серьезных оснований ставить себя выше Иуды.

Нет их и у нас. Мы должны очень ясно отдавать себе в этом отчет. Предательство по отношению к Богу более чем реальная опасность для каждого из нас. Что я могу предать? То, что доверено моей верности. А что означает это по отношению к Богу? Именно то, что выражают эти слова. Бог открылся нам, Он не просто научил нас некоей истине, дал нам некую заповедь, связав с ней определенные последствия; Он Сам пришел к нам. Его истина – это Он Сам. И Его воля – Он Сам. Тому, кто умеет слушать, Бог дает Свою собственную силу, и этой силой слушающий принимает не только Слово, но и Его Самого, Пресвятого. Слушать Бога – значит принимать Его. Верить в Бога – значит «с верностью принимать» Его. Бог, в Которого мы веруем, есть Бог грядущий, входящий к нам и отдающий Себя во власть нашего ума и сердца. И Он рассчитывает на верность этого сердца, на рыцарство этого ума. Почему – на рыцарство? Потому что Бог, когда Он вступает в мир, отказывается от Своего всемогущества. Его истина отказывается от принуждения. Его заповедь отказывается предвосхищать последствия любого поступка. Бог приходит в мир безоружным. Он – молчаливый, терпеливый Бог. Он «уничижил Себя Самого, приняв образ раба» (Флп 2.7). Тем более глубок призыв к вере – узнать Бога в Его невзрачном облике и хранить верность безоружному величию...

Но много ли в нашей жизни таких дней, когда мы не меняем Его – наше высшее знание, наше святейшее чувство, наш долг, нашу любовь – на тщеславие, чувственность, прибыль, обеспеченность, ненависть, месть? Разве все это стоит больше тридцати сребреников? У нас мало оснований говорить о «предателе» с возмущением, как о ком-то постороннем. Иуда разоблачает нас самих. Понять его по-христиански можно лишь постольку, поскольку мы судим о нем с учетом недобрых возможностей собственного сердца и просим Бога не дать укорениться в нем предательству, в которое мы соскальзываем все время. Ибо предательство, овладевшее сердцем так, что оно больше не находит пути к покаянию, – вот суть Иуды!

Нет события, которое особо выделялось бы за время, прошедшее между вступлением в Иерусалим и концом. Это дни тревожной напряженности для противников Иисуса, желающих во что бы то ни стало покончить с Ним, и дни неисповедимого ожидания для Господа, готовящегося к часу, положенному Отцом. В субботу – Великую субботу – начинается восьмидневный праздник Пасхи. В эти дни противники ничего не могут предпринять против Него, ибо царит праздничный покой. Но они не намерены ждать конца этих дней, потому что за это время в народе может произойти какой-нибудь сдвиг. Пятница – день великого приготовления, когда совершается пасхальная трапеза. Иисус Наставник знает, что уже не сможет принять в ней участия. Поэтому Он предвосхищает это празднование, так как Он, Сам назвавший Себя Господином Субботы (Мф 12.8), также и Господин Пасхи. Лука повествует: «Настал же день опресноков, в который надлежало заколать пасхального агнца. И послал Иисус Петра и Иоанна, сказав: пойдите, приготовьте нам есть пасху. Они же сказали Ему: где велишь нам приготовить? Он сказал им: вот, при входе вашем в город, встретится с вами человек, несущий кувшин воды; последуйте за ним в дом, в который войдет он, и скажите хозяину дома: „Учитель говорит тебе: где комната, в которой бы Мне есть пасху с учениками Моими? И он покажет вам горницу большую устланную; там приготовьте. Они пошли, и нашли, как сказал им, и приготовили пасху“ (Лк 22.7-13).